Ои?роэн

Много времени.

1

В самом конце лета, когда осень уже дышала на степь ночной прохладой, Рад наконец пополз. Это счастливое событие я отметила бутылкой феррестрийского, которую загодя припрятала в одном из рундуков фургона. Пополз он смешно, не на четвереньках, а скорее уж как ящерица или лягушонка. Похожим образом ползал Вереск, когда ноги его совсем отказали по весне. Но Вей сказала, что двое из ее шестерых детей начинали осваивать мир точно так же, и ничего – не только нормально ходить, но и бегать потом научились. Ее я тоже угостила винцом, а Вереску зачем-то сказала, что сопливым тут не наливают, хотя он в общем-то даже и не просил. Сама на знаю, что на меня нашло... День ото дня, месяц от месяца я все больше злилась на него, все чаще хотела ковырнуть побольней. Просто так. Просто, чтобы он не думал, будто в самом деле что-то для меня значит. Даже если мы спим под одной крышей.

По весне еще, почти сразу после того, как мальчишка получил свое первое посвящение, шаман сказал, что не гоже нам тесниться вшестером и велел перебираться в гостевой тэн. Это было здорово. Там я сразу стала сама себе хозяйка, хотя ели мы все равно все за одним столом и много времени проводили вместе. Зато по ночам я больше не боялась, что вопли Рада разбудят кого-то, кроме меня. Мы с сыном отлично устроились на женской половине, а Вереск спал на широком топчане в основной части. Он по-прежнему много помогал мне. Укачивал малыша, когда тот начал маяться, отращивая свои первые зубы. Забирал его по утрам, если мог. Возился с ним, как со своим родным... Иной раз меня оторопь брала, когда я смотрела на них двоих и видела меж ними неуловимое, невозможное сходство. Не внешнее, нет... Синеглазый и темноволосый мой сын ничуть не походил на Вереска. Он вообще ни на кого получился непохожим – сам по себе человечек. Но мне часто мерещилось, что их смех звучит одинаково и одинаково они смотрели на огонь, на воду и на меня...

Вереск никогда не пытался сделать шаг мне навстречу. Такой шаг, какой обычно делает мужчина, если хочет, чтобы женщина стала его. Он просто был рядом. Заботился обо мне и моем сыне. И молча сносил все мои нападки. А я ничего не могла с собой поделать... Меня злило в нем все – его доброта, терпение, готовность прощать. И чем больше он молчал и терпел, тем отчаянней мне хотелось вывести его из себя. Увидеть гнев в его глазах.

Не получалось. Самое большее, чего я могла добиться своими мелкими укусами, так это того, что он со вздохом уходил в шаманский тэн и оставался там, пока моя буря не затихала.

Видят боги, я даже хотела, чтобы он сделал хоть что-то! Посмотрел на меня иначе, обнял хоть раз по-настоящему!

Однажды это желание стало настолько нестерпимым, что я не удержалась и, в ответ на какую-то его спокойную речь просто взяла и швырнула в парня одной из цветастых подушек, что украшали наше жилье. Вышло как в тот раз с пеленкой – он не устоял на ногах и брякнулся на пол. На сей раз мне почему-то даже почти не было стыдно. И, чтобы окончательно заглушить чувство вины, я послала следом еще одну подушку. Он поймал ее и вдруг рассмеялся. Встал, неловко как всегда, и сказал: «Бросай еще. И посильней».

Подушек в нашем тэне было много. Я с наслаждением швыряла их в него, одну за другой. Иногда ему удавалось устоять на ногах, иногда он снова падал – прямо в эту мягкую кучу. И смеялся. Боги, как он смеялся... От этого его смеха – смеха мальчишки с ломающимся голосом – мне становилось легче. Но в то же время почему-то очень хотелось плакать.

Эта странная игра вскоре вошла у нас в привычку. И день ото дня Вереск все крепче держался на ногах и все чаще мог легко поймать подушку и послать мне ее назад, не потеряв равновесия.

Он становился сильней.

Однажды Кайза привел для него лошадь. Невысокую, смирную, очень немолодую. Сказал, негоже мужчине в степи ходить на своих двоих. Я увидела, как по лицу Вереска скользнула тень тревоги, но это было лишь мгновение, более он ничем не выдал своего страха.

Кайза сделал для него особые крепления на седле, и показал, как забираться, хватаясь за шею лошади и гриву. Это было трудно. Намного труднее, чем ловить подушки. С первого раза у Вереска ничего не получилось, он только измаялся весь. Мне даже показалось, что на ресницах его сверкнули мелкие колючие слезинки. Но, может, только показалось. На другой день все повторилось. На третий он сумел втащить себя в седло. Не знаю, как ему это удалось. Наверное, на чистом упрямстве и злости, которую я наконец разглядела в его глазах. Кайза помог ему закрепить ремни вокруг ног и велел взять поводья. «Покуда ты их держишь, ты хозяин. Выпустил – лошадь будет делать то, что хочется ей. Никогда не бросай повод без нужды, особенно, если тебе достанется чужой конь, не привычный к твоему голосу». Именно голосом, наклоном всего тела Вереск учился управлять своей послушной кобылкой. В первое время у него плохо получалось. Ленивая лошадка предпочитала стоять и щипать траву или неспешно брести по степи, вовсе не желая выполнять команды своего наездника. Уважения к нему у нее явно не было. Как уважать всадника, который даже пятками в бока тебя ковырнуть не может как следует? Им двоим потребовалось немало времени, прежде, чем Хора (так звали эту скотину), начала слушаться голоса Вереска и понимать язык его увечного тела. К тому моменту руки и плечи у мальчишки стали крепкими, как корни дуба. Он уже без труда мог влезть в седло, не дергая кобылу за гриву и не шипя сквозь зубы. Только тогда Кайза с усмешкой сказал ему, что Хора умеет опускаться на колени...

2

Вино оказалось крепко выдержанным и забористым. Вей после него быстро разрумянилась и стала еще говорливей обычного, а меня зачем-то потянуло на тоскливые мысли. Вроде бы надо радоваться, да вот какое там... В голову полезло такое, что хоть бегом беги в степь и ори там на ветер и травы.

Уютное тепло большого тэна вдруг показалось чужим и незаслуженным.

Вей еще что-то продолжала говорить что-то насчет праздника стрижки овец и скорого возвращения Кайзы из соседнего становища, но я ее уже почти не слышала. Посмотрела на Рада, сладко спящего рядом с Шиа за приоткрытой занавеской женской половины, на остаток рубиновой жидкости в своей деревянной чашке, на молча переплетающего одну из косичек Вереска... и решительно встала.

– Хватило мне, – сказала, ни на кого не глядя. – Пойду воздухом подышу.

Вечер был ясный, лунный, еще не слишком прохладный (прохлада обещала прийти ближе к утру). Я отыскала глазами свой фургон и снова ощутила, как тоска свивается змеиными кольцами вокруг груди.

Что я делаю здесь? Что ждет меня дальше?

Прежде жизнь без конца вынуждала меня бежать и прятаться, красть и бежать, рвать свое зубами и когтями, бороться за каждый кусок хлеба и мяса, ждать удара с любой стороны. Теперь я словно попала в тихую пещеру, где всегда ровно горит огонь, где достаточно еды и тепла, места и покоя. Можно сидеть на заду ровно и не дергаться на каждый громкий звук, каждый окрик. Я была обласкана и защищена. Как и мой сын.

Отчего же мне было так плохо?

Я открыла дверь в фургон и осмотрелась. Отыскала огниво и быстро запалила маленькую подвесную лампу. Мой дом на колесах показался мне таким пустым и заброшенным... Никому не нужным. Я подошла к невысокой откидной конторке, в которой Айна хранила свои бумаги и чернила. Они и теперь были здесь. Украв ее фургон, я похитила и записи моей любимой девочки. Поначалу мне было до дрожи стыдно прикасаться к ним, но однажды, в такой же грустный вечер, как сегодня, я взяла стопку исписанных листов и принялась читать их один за другим. Там было так много всего... Такого, что не стыдно показать даже королю (о да, Айна всегда умела знатно складывать слова, не то что я), и такого, что оказалось слишком личным. Эти самые нежные, самые трепетные записи я хотела спрятать подальше... и не смогла. В них было столько любви и красоты! Там была история всех нас – Фарра, Патрика, Лиана и Вереска. И моя тоже... Вроде бы ничего такого особенного... но у меня каждый раз глаза становились мокрыми, едва я начинала перечитывать эти аккуратно выведенные строки.

Любимая моя... Как много вмещало ее сердце, каким светлым был ее ум! Я казалась себе самой настоящей букашкой рядом с ней. Но эти записи всегда давали мне новые силы. Я вынула из конторки стопку бумаг, однако перед глазами все плыло. Проклятые слезы! Я поняла, что не могу даже читать... эта задача всегда была не самой простой для меня, а теперь и вовсе показалась непосильной. Я убрала записи обратно и легла головой на конторку, волосы мои рассыпались, закрывая весь мир от меня. Они отросли почти до самых плеч, часто путались, сердили меня, но я даже простой веревочкой забывала их обвязать. С утра всегда находились дела поважней, а потом и вовсе уже не до того было.

«Тряпка, – сказала я себе. – Тухлая мокрица. Слизнячка. Встань и сделай хоть что-нибудь».

И я встала. Сходила в наш маленький гостевой тэн, взяла там свой острый нож для резки дерева и вернулась в фургон. Достала из маленького рундука у двери заготовку для детской игрушки. Я видела в этой коряжке лошадь, которая летит в отчаянном галопе, пронзая своими ногами время и расстояние. Хорошая выйдет забава для какого-нибудь малыша. Может, для Рада, а может кому другому достанется, если хорошо заплатят.