Ои?роэн

– Нет, Шуна! – крикнул он мне вслед. – Э’это неправда!

Он не мог лгать, конечно... но мог просто не знать всей правды. Ни про себя, ни про меня.

4

Свое обещание Вереск сдержал – больше он не приходил ночевать в гостевой тэн. Вот только не могу сказать, будто это сделало меня счастливей.

В первую ночь без него я просто ревела, утирая слезы старым овечьим одеялом. На смену мыслям о том, что я все сделала правильно приходил ужас от непоправимости содеянного. Ведь я так привыкла, что этот мальчик всегда был рядом, был моим хранителем... Но разве мне нужны какие-то хранители? Разве мне нужны подпорки? Я ведь не калека, могу сама идти куда хочу и когда хочу. Даже становище шамана казалось мне временным убежищем. Как бы по-доброму ни относились ко мне здесь, в глубине души я все равно ощущала себя лишней. Вереск был прав, когда говорил, что свой дом – это совсем другое. Пусть даже это всего лишь маленький фургон... Я понимала – когда Рад подрастет, и у меня достанет сил отказаться от помощи, я откажусь.

Мне так отчаянно хотелось доказать всему миру, что я сильная и свободная. Как моя мать. Но, оглядываясь назад, я понимала, что она, наверное, все-таки была сильнее. Ведь эта женщина не сидела на одном месте, даже когда я еще не научилась стоять. Впрочем, как знать, что там скрывает туман прошлого... Никто мне уже не расскажет о годах моего младенчества и о том, как мама справлялась одна. И всегда ли она была одна.

Тот человек со шрамом на лице... Какое место он занимал в ее жизни? Я помнила его руки, навсегда пропахшие конским потом. Помнила, что мать часто смеялась рядом с ним, распускала волосы. Куда он делся потом? Каким ветром унесло его прочь от нас? А мой отец? Почему мама никогда не поминала его вовсе? Этот загадочный феррестриец, чьего имени я так и не узнала... В детстве мне было до слез обидно, что мать вовсе не желает говорить о нем, это казалось несправедливым. Ведь могла же она хотя бы сказать, как его звали.

Теперь я могла понять ее. Теперь я догадывалась, что наши судьбы оказались похожи гораздо больше, чем того хотелось бы нам обеим.

Ох, мама.

Я привыкла жить без нее. Привыкла справляться со всеми бедами сама. Но порой мне так не хватало ее! Так хотелось, как в детстве, закублиться под бочок, вдохнуть теплый родной запах, спросить совета... Спросить, как о н а справлялась со всем. А пуще всего – с болью, которая наверняка осталась на месте моего отца. Или это был случайный человек в ее жизни? Пять минут похоти на сеновале с пьяных глаз? Но так ведь затворная трава для того и существует, чтобы вовремя навести себе отвар и избавиться от всего ненужного даже прежде, чем оно начнет расти. Значит, мать хотела, чтобы я осталась... Значит, их встреча была не такой уж и случайной. Или вовсе не случайной. Но тогда, выходит, с течением времени рана в ее сердце не стала намного меньше, иначе почему бы она так упорно молчала о нем? Выходит, и мне не стоило надеяться, что однажды я смогу думать про Лиана без боли и зубовного скрежета.

Вот только, в отличие от матери, я не могла вечно скрывать от Рада, кто его отец.

Я понимала – придет время (и очень скоро), когда придется рассказать сыну, откуда ему досталась сила управлять огнем и ветром, мочь то, что не дано другим. Я всегда помнила – он хоть и мой мальчик, но не принадлежит мне в полной мере.

Доказательством того были сны, в которых я видела Фарра.

Он приходил не часто и никогда не лез в мои чувства и мысли, но за его заботливыми вопросами о наших делах я неизменно видела желание держать под контролем жизнь Рада. Конечно, белогривый всегда говорил, что это Айна его попросила проведать, как мы там, но я ему ни на крошечку не верила. Может, и попросила, а, может, это он сам аккуратно наводил ее на идею справиться о нас.

Встречи наши были недолгими. Фарр чуял, что мне от них тяжко и быстренько раскланивался, спасибо ему за это. А я поутру просыпалась с ощущением, что по мне прокатился здоровенный булыжник размером с фургон. Эти встречи будили во мне слишком много чувств и воспоминаний, которые я хотела бы начисто забыть.

Я вспоминала, как ехала с ним в одном седле, а сама смотрела на его названного брата. Как мы сидели у костра в степи, и я пыталась понять, которого из них прибрать к рукам. Поначалу-то мне еще казалось, что со старшеньким у меня даже побольше шансов. Пока не узнала, кто он. Пока не разглядела в его сердце эту занозу, что невозможно вынуть ничем, кроме встречи с любимой женщиной. С единственной, о которой он думал днем и ночью. Айне повезло... повезло, что он оказался таким упрямым и терпеливым. Сумел добиться своего.

Я знала, тот, кто подарил жизнь моему сыну, никогда не приложит столько же усилий, чтобы вернуть меня. Потому что я никогда не значила для него столь же много. И в чужие сны он ходить не умел... Если и снился, так только потому, что это м о я душа рвалась к нему.

Хвала богам, спустя почти год эти сны почти оставили меня наконец. Если они и случались, я быстро находила в себе силы не думать о синеглазом колдуне, в чьих объятиях впервые познала, что такое настоящее счастье.

Но в ночь, когда я осталась в тэне одна, лишь с младенцем у титьки, мне вдруг стало отчаянно страшно, что эти сны вернутся снова. Что теперь, когда некому хранить меня по ночам, жгучий яд снова пропитает все мои поры и отравит мое молоко, мои мысли и всю мою жизнь.

5

Поутру в становище явились мальчишки пастуха Нуду – за Вереском. Прискакали на рассвете, веселые, яркоглазые, ветер в длинных черных волосах. Один на год его старше, другой младше на пару лет. Издалека был слышен их смех и громкий окрик: «Эгэ, Аелан!». За спиной – маленькие тугие луки, у седел – колчаны. На охоту собрались, стало быть.

Вереск вышел им на встречу уже с натянутой тетивой и без костыля. Дохромал до своей кобылы, оседлал споро, как будто не вчера только вертел уздечку в руках с недоумением. Степную речь он понимал худо, но братья того словно не замечали, говорили с ним, как со своим, втолковывали все по десять раз терпеливо, показывали на своем примере. В последнее время они частенько наведывались к нам, благо ехать-то было недалеко. Именно сыновья пастуха сказали Вереску, что в Диких Землях не только пешком ходить стыдно, но и не уметь подстрелить себе еду – позор.

Лук ему Кайза нашел, а эти двое стали учителями по стрельбе. Да и просто хорошими друзьями.

Я радовалась за него.

Как не радоваться, когда у человека все хорошо, все правильно? Когда он живет настоящей жизнью, какая и положена людям его лет... Не мытарства по дорогам, не бессонные ночи с чужим младенцем, не кусачая дура-девка вместо любящей семьи, а вот это – настоящее.

Шиа, конечно, тоже сказала, что хочет поехать на охоту, да только кто бы ее взял, малявку.

Я проводила мальчишек взглядом из своего тэна и подумала, что все верно сделала вчера. Пусть Вереск живет свою жизнь... а в мою не лезет. Подхватила с пола Рада, который нашел там жука и пытался поймать его неловкими пальчиками, утерла ему слюнявые губы, перепачканные в песке и пыли. Сидеть сын тоже начал совсем недавно, смешно так, держа одну ногу спереди, а другую выставляя сзади. Чисто кузнечик или ящерица. И пользовался теперь любой возможностью прибрать этот мир к своим ручонкам, тащил в рот что ни попадя.

Я на всякий случай заглянула ему за щеку, проверить нет ли там еще одного жука или комочка земли с пола. Но во рту у Рада только блеснули его три маленьких белых зуба. Когда самый первый прорезался, сын так ухватил меня за грудь, что я, не задумываясь, отвесила ему шлепка по заднице. С тех пор он больше не пытался сжимать челюсти слишком сильно, быстро понял, чем это кончится.

– Идем к Вей, – сказала я, целуя перепачканную в пыли мордаху. – Есть хочется.

В большом тэне вкусно пахло кашей. Вей тут же наложила мне полную миску варева, а рядом поставила еще маленькую плошку для Рада. Там каша была пожиже и сдобренная каплей ароматного степного меда.

Сын обрадованно потянулся к еде. Уж что-что, а пожрать ему всегда только дай. Я сунула в открытый рот полную ложку, а и сама взяла кусок сыра.

– Поругались опять? – спросила Вей, словно между делом. Но я-то заметила, как задержался ее взгляд на моей опухшей физиономии.

Сыр вдруг встал поперек горла.

– Нет, – говорить ничего не хотелось, но уж лучше это сделать сразу. – Прогнала я его. Совсем.

– Как это? – жена шамана вскинула на меня полные непонимания глаза. – Зачем?!

– Не могу так больше...

Вей вздохнула. Тяжко, глубоко.

– Ох, дочка... Людям тепло нужно. А этот мальчик ведь правда крепко любит тебя, ты верно тогда сказала. Разве же так лучше? Одной?

Лучше? Да не знала я, как лучше.

– Вей... тебя когда-нибудь предавали? – дрожащей рукой я брякнула ложку обратно в кашу.

Она помолчала.

– Было дело, милая.

– Тогда ты должна понимать, как это, – я набрала в грудь побольше воздуха, зажмурилась, подбирая слова. – Мне словно сердце каленым копьем проткнули. И провернули его там несколько раз. В нем дыра. А для любви места не осталось.