Ои?роэн

Я села на пороге фургона, поставила лампу рядом и принялась очищать деревяшку. Стружка снималась легко и веером летела во все стороны – мне под ноги, на ступеньки, на землю. Резать было легко. Легче, чем читать истории людей, которые остались далеко позади. Легче, чем пытаться самой сложить хоть одно письмо.

Лошадь проступала в очертаниях заготовки медленно, но верно. Иногда на светлое дерево падали прозрачные капли моих слез, которые никак не желали уняться. Вытирать их я не пыталась. Только строгала все упорней и злей.

В одном месте нож наткнулся на твердый сучок. Я сердито надавила на рукоять, пытаясь побыстрей срезать твердое. Сучок оказался прочным. Я стиснула рукоять сильней, до боли в пальцах... и вскрикнула, когда острое лезвие сорвалось, глубоко рассекло край левой ладони. Теперь на землю и на ступени падали яркие темные капли. Инстинктивно я сомкнула губы на порезанном месте, пытаясь остановить кровь и быстро отложила деревяшку, чтобы хоть ее не уляпать.

Рот сразу наполнился вкусом железа и соли. А слезы, как это ни странно, тут же высохли. Я сидела с кулаком в зубах и пялилась в сумрак ночи. Думала о том, что надо бы встать и найти чистую тряпицу, завязать порез, да только сил не было.

– Шуна! – Вереск оказался рядом, как будто соткался из тени. – Что’о случилось?

Он увидел потеки крови на моем запястье, на рукаве, колене...

– Шуна... – взял меня за ладонь и уставился на порез, который никак не желал закрываться, хотя обычно плоть моя очень быстро начинала исцелять сама себя. – Я се’ейчас!

Опираясь на свой костыль, он споро зашагал к тэну Вей и Кайзы. И вернулся спустя пару минут.

– Дай, – пристроился на узкую ступеньку на шаг ниже меня, забрал мою руку и принялся сноровисто обматывать ее скрученной в тугой моток тряпицей. Как будто всю жизнь этим занимался.

– Ловко ты, – сказала я, когда он закончил, надорвал кончик и обвязал мое запястье двумя длинными хвостами бинта.

– И’ива часто ранилась... Пришлось на’аучиться? – увидев гримасу отвращения на моем лице он виновато вздохнул: – Прости. Не бу’уду ее поминать. Не сто’оило...

Но мне не стало легче от этих слов. Даже если он никогда больше вслух не произнесет этого имени, гадина-сестра никуда не исчезнет из его сердца. Она будет там всегда.

Закончив бинтовать мою руку, Вереск не сразу выпустил ее из своих ладоней. Сидел и держал, как дурак. От его пальцев было тепло и снова захотелось плакать.

3

– А ты знаешь, что про нас говорят в округе? – спросила я, глядя на кончики бинта. Его ладони едва заметно дрогнули. – Все считают нас мужем и женой. И думают, что Рад – твой сын. Знаешь?

Он и хотел бы солгать, но не мог, поэтому только кивнул молча.

– Тебе все равно, да?!

– Ты ве’едь знаешь, что нет.

– Не знаю! – я выдернула руку из его пальцев. – Я ничего уже не знаю! Ты смотришь на меня, как нищий попрошайка на кусок хлеба! Ты смотришь, но ничего не делаешь! Как?! Как ты можешь быть таким? И зачем? Зачем вообще все это? Зачем я здесь рядом с тобой?! Зачем ты таскаешься за мной, как хвост?! Чего тебе нужно вообще от меня?! Уходи! Уходи из моей жизни! Проваливай! Ты не нужен мне!

Я вскочила с порога, спрыгнула на землю, повернувшись к нему спиной.

– Шуна... – в голосе его звучал ужас. – По’ожалуйста... Не говори так!

Я услышала, как он соскользнул вниз следом за мной. Подошел сзади и обнял, уткнувшись носом мне в макушку. Вырос, мать его... уже на голову выше.

– Уходи... – хрипло повторила я. – Или я уйду сама. Уеду. С утра запрягу лошадей и уеду. Не могу больше так.

– Куда же я уйду, Шуна? – его руки еще крепче стиснули меня. Сильные. Ох, сильные... – Здесь теперь мой дом. Мой учитель... Ты и Рад.

– Рад не твой! Я не хочу, чтобы люди считали тебя его отцом!

– Шуна... – он не касался меня своими губами, но дыхание его обожгло мою шею, как обжигает прикосновение льда. – Дай мне время. По’ожалуйста, – он осторожно развернул меня к себе. – И тогда я смогу дать тебе все, что тебе ну’ужно. Дом, защиту... и все, че’его ты ждешь.

– Да не жду я от тебя ничего! И у меня уже есть дом!

– Дом, в котором все будет твоим. И следы твоих ладней на стенах. И зарубки на столбе для каждого из детей.

– Мне не нужны больше никакие дети! К демонам!

– Значит только для Рада... Шуна, про’осто дай мне время. Однажды я смогу взять те’ебя на руки и внести в этот дом.

Откуда он знал? Как догадался, что это важно?

– Не нужно мне ничего... – пробормотала я устало. Вдруг ужасно заболела порезанная рука. И я поняла, что еще несколько дней не смогу ни вещи стиранные отжать, ни Рада ухватить ею покрепче. Дура криворотая.

– Пусти меня, я пойду спать. А ты уходи. В шаманский тэн.

– Хорошо... Погоди, Шуна. Я хочу показать тебе, – он наконец отступил в сторону и склонился к своим ногам. Принялся что-то там отстегивать, звякать креплениями и шуршать завязками. Спустя пару минут эти железки, прочно державшие его от ступней до верха бедер, остались лежать в траве. – Смотри...

С возрастающим изумлением я увидела, как медленно, очень медленно, держась одной рукой за стенку фургона, он делает шаг. И другой. И еще один.

– Ох! – я накрыла губы пальцами. – Как это, Каи?

– Са’ам не знаю. Про’осто понял недавно, что мо’огу.

Он устало прислонился к фургону. Влажные волосы прилипли ко лбу. С тех пор, как Вереск стал учеником шамана, он заплетал их в тонкие косицы, но несколько непослушных прядей всегда норовили сбежать из этой прически. Я отвела одну от его глаз и вдруг поняла, что в этот момент могу сделать с ним все, что угодно.

Просто все.

И он даже убежать не сможет.

Наши глаза встретились. В свете луны ярко сверкнул отблеск взгляда белого ирвиса.

Я положила руки ему на грудь, зажмурилась.

В мыслях эти руки уже скользили туда, где полыхала середина его тела. Я ощущала ее жар. И ощущала свой.

«Просто дай мне время...»

Я стиснула в кулаках ткань его рубахи. Левая рука полыхнула острой ослепительной болью, и эта боль словно швырнула меня лицом на камни.

– Когда ты станешь достаточно сильным, чтобы носить женщин на руках, я тебе уже не понадоблюсь.

С этими словами я разжала пальцы ощущая, что кровь насквозь промочила повязку. На рубахе его осталось темное пятно. Я увидела это уже отворачиваясь, чтобы уйти прочь.