Ои?роэн

Я смотрела на свои худые запястья в его ладонях, и ничего не понимала. Как же это так? Разве может он уехать прежде меня? Разве может о н меня оставить?

– Я молчал, не говорил тебе... но ничего не кончилось. Т асторона, Изнанка... она все еще властна надо мной. Кайза говорит, нет другого пути. Шаман берет свою си’илу от земли, где родился. Я должен отправиться туда, где был мой дом. Шуна... – Вереск вдруг обнял меня, порывисто, крепко. Обжег дыханием лицо и шею. – Шуна, дождись меня! По’ожалуйста! Я вернусь. Вернусь к тебе, любимая...

От его голоса, от близости его сухих горячих губ все внутри меня вспыхнуло, раскрылось ему навстречу. Запах горелой полыни насквозь пронзил сознание тонкой каленой стрелой, острием шаманского кинжала. И руки мои – предательские руки!.. – ощупью отыскали на затылке ту косицу, что была иной, чем другие. Сплетенная из чистого золота, из солнечного света, из чистой колдовской силы. Я сжала ее изо всех сил, а другой рукой стиснула рубаху у него на груди.

Наши глаза снова встретились.

– Не зови меня любимой, ойроэн. И верной тебе быть не проси. Я – ветер в поле, я – ручей с горы. Я свободная и делаю, что хочу.

Мой поцелуй был жарче, чем огонь в очаге, дольше, чем любой вдох или выдох. Потом я оттолкнула его и спрыгнула с крыши фургона в траву. Не к дому пошла, а убежала далеко в степь, где нет никого, кроме спящих жуков да стрекоз. Упала лицом в землю и выла там раненной волчицей, пока не кончились силы.

Он уехал три дня спустя.

Сирота

0

Хорошо, что тебе не приходилось бывать в степи зимой, Любимая. Зима в степи – трудное время. А хуже всего дни, когда приходит нарук. Тогда всякая живая тварь пытается спрятаться подальше да поглубже, ищет тепла и защиты. Овцы сбиваются в кучи, подобные большим облакам, люди не выходят из тэнов, жарко топят очаги. Этот ветер дует дико, порывами, сбивая с ног и вышибая слезу из глаз, приносит с собой мелкое крошево снега да глухую звериную тоску.

В ту зиму, когда уехал Вереск, нарук приходил трижды. Трижды по три ночи я лежала в своей постели, слушая, как завывает самый холодный, самый злой ветер Диких Земель. Прижимала к себе сына, укрывала своим теплом, а сама думала про другого мальчика, про колдуна с белыми волосами, который обещал вернуться, да все не возвращался.

Я не винила его, не держала на сердце обиды. Знала, этот все бы сделал ради того, чтоб пораньше шагнуть на мой порог. Знала, не по доброй воле ушел... и не ради другой. Знала, худо ему там, вдали от меня.

Все про него знала. Много больше, чем хотелось бы.

Тогда не понимала еще, почему.

Ох, Любимая, как не хватало мне тебя в те дни! Твоей мудрости, твоего опыта. Я просыпалась утрами прежде сына и лежала, глядя в серую стену, но видела не завитки войлока, не вытертые узоры, а его... хромого путника с железками на ногах, косами шамана и глазами белого ирвиса. Поначалу думала – схожу с ума. Думала – приворожил он меня, заколдовал. Срезала с волос оберег, да ничего не изменилось: ложилась спать в степи, а глаза открывала рядом с ним, где бы он ни был. Не всякую ночь такое бывало, но слишком часто, чтоб сделать вид, будто показалось.

Тогда и начала догадываться, но гнала от себя эти мысли, не верила. Ты бы точно поведала мне в чем дело, но ведь тебя не было рядом, а больше я никому не могла рассказать о том, что творилось в моей душе.

Какой же одинокой ощущала я себя тогда... одинокой и глупой. Ужасно глупой. Не понимала, что со мной происходит, считала все это придурью, помрачением ума.

Откуда же мне было знать?..

1

– Плюнь! Ну-ка плюнь быстро! – я в ужасе метнулась к сыну, не видя перед собой ничего, кроме его маленьких пальчиков, сжимающих ярко-красный тлеющий уголь и слюнявого рта, в котором этот уголь исчез. – Господи!

Как он успел? Я же только на миг отвернулась!

Подбегая к нему, я думала увидеть кровавую рану на месте языка, думала, он взвоет прежде, чем я успею прикоснуться к нему... Но сын смотрел на меня ясными глазками и улыбался.

– Рад! Да что же это! – я разжала его зубы и залезла в рот.

Уголек лежал себе там спокойно – черный на черном от пепла языке. Я вынула его, остывший, похожий на простой камешек, и бросила к очагу. А потом отвесила сыну крепкого шлепка.

– Нельзя! Нельзя трогать огонь! Нельзя подходить к очагу!

Рад разревелся от обиды. И я следом за ним – от пережитого кошмара.

Думала, конец моему ребенку.

Всхлипывая, я подхватила его на руки и сунула на лежанку.

– Здесь сиди!

Спустя пару минут на мой крик и этот рев прибежала Вей.

– Дочка, что случилось?!

Сердито утирая мокрые ресницы, хлюпая носом и размазывая угольную грязь по лицу, я ей все рассказала.

– Ох!.. – только и сказала жена шамана. К тому моменту она уже держала Рада на руках и целовала в заплаканные глазки. – Шуна... похоже этот мальчик не боится огня.

– Как и его папаша, – я шмыгнула носом в последний раз и плюнула на пол. – Я-то так надеялась, что обойдется без этих пламенных фокусов! Лучше б он лицом на него походил!..

Вей вздохнула, сунула Раду в руки свой браслет. Это всегда его быстро утешало, вот и на сей раз он быстро затих, принялся стучать браслетом по вышитой подушке.

– А не похож? – спросила она осторожно.

– Ни капельки.

– Я-то думала он больше в отца пошел... От тебя-то совсем немного взял.

Это точно. От меня Раду достались только темные волосы, которые так и норовили завиться колечками, да мелкий рост.

– Глаза, вот, разве что, в этого, – признала я. – Такие же большие да синие. Девкам на погибель.

Вей рассмеялась.

– Далеко ему еще до девок-то...

– Далеко. Небось седая стану, покуда вырастет.

– Все мы становимся, милая. Колдунов рождаем или нет, а без седых волос до их жен и мужей нам никак не добраться. Знала бы ты, что вытворяли мои сыновья... Только Яра была умница, никогда никуда не лезла, ни одной глупости не сделала в детстве... – Вей тяжело вздохнула. – Да только уж лучше бы она в младенчестве свое отчудила...

Густая тяжелая тишина повисла между нами. Я никогда не спрашивала, что случилось с единственной дочерью шамана, но в этот момент почему-то показалось единственно правильным задать этот вопрос.

– Что с ней стало?

– Ох, милая... – глаза Вей быстро наполнились слезами. Она гладила Рада по голове, но взгляд ее был где-то очень далеко. – Яра так и не смогла полюбить степь. Она родилась во дворце... росла вместе с принцами, с малых лет знала такую красивую жизнь, какая мало кому достается. Наша девочка всегда хотела вернуться в Закатный Край, вернуться к той жизни. И вернулась, когда ей было всего двенадцать. Кайза сам отвез ее в Солнечный Чертог. Вот только не задержалась она там надолго. И пары лет не прошло, полюбила без памяти какого-то заезжего мальчика-музыканта и сбежала с ним, никому ничего не сказав. Она, как и ты, смелая была, упрямая... Хотела всем доказать, что уже взрослая и сама за себя решать может. Счастливой жизни хотела... Да только не надолго им боги послали счастья, – Вей промокнула глаза краем рукава. В этот миг она вдруг показалась мне много старше обычного. Все маленькие морщинки на ее лице проступили ярко, как трещины на разбитом кувшине. – Умерла она родами. В какой-то деревушке в паре дней от Золотой. Немного не успели доехать, вернуться... Мальчишка тот с горя чуть не утопился, но сначала решил отвезти ребенка во дворец. Знал, что там ее любили и ждали, мою девочку. Не знаю, что потом с ним было. А Яра... Она так и осталась в Чертоге, в усыпальнице при дворцовом храме.