Память Древних

Данан снова посмотрела на Жала. Сегодня ей особенно сильно не хватает его ласки. Не только, чтобы заснуть — чтобы иметь шанс вскоре проснуться.

Но пусть лучше эльф спит. Выспавшимся он нужнее.

Айонас вошел в зал собрания помятым, как никогда на памяти, собственно, собравшихся. По его виду читалось, что утро он провел просто великолепно! По утреннему шуму — что отнюдь не с женой.

Девушки, разносившие еду за трапезами Молдвиннов и их приближенных, Диенара побаивались. Особенно те, кто уже бывал с ним. Таких в замке насчиталось пока несколько, но они уже успели разнести по дворцу славу Айонаса. Не обольстителя — ублюдка. Когда Айонас решал, что «девка подходит», его не интересовало ни её мнение, ни наличие у неё мужа. «Я август!» — гремел он и пользовался положением и статусом. Какое ему дело до чьих-то мужей? Ему всего на раз, потом сама разберется…

К спонтанным вспышкам похоти Айонаса неизменно приводило одно: каждую ночь его по-прежнему запирали с Альфстанной, а распускать руки было нельзя. Потому с утра август отводил душу. Как-то раз даже с одной (самой ладной) из тех фрейлин, которых страшно ненавидела его жена. Причем неподалеку, в туалетной комнате, где Альфстанне готовили одежду, пока та сидела на кровати и слушала интимную возню.

После того раза впервые кто-то из свиты Хеледд посмотрел на Альфстанну не с ненавистью, передавшейся им от хозяйки, а с сочувствием. Верить, что такой, как Айонас, мог по любой из причин воздерживаться от Стабальт, казалось теперь абсурдом. Чтобы муж изменял жене практически в её присутствии… Этот захочет — ничем не остановишь!

Тот случай сделал Айонаса легендой среди мужчин, и посмешищем — Альфстанну. Толгимм как-то раз подкараулил Диенара на разговор. Соглядатаи Хеледд тут же навострились: о чем это они? Надо подслушать и донести! Но подслушивать практически не пришлось: Толгримм кинулся в драку. Оттащили его с трудом.

На сей раз, явившись в зал собрания, Айонас выглядел отдохнувшим во всех смыслах и вполне целым. Он как обычно принял участие в разговорах о планах парталанских вторженцев. Пустых и никчемных разговорах, не подразумевающих за собой никакого действия, пока трон под Молдвиннами не станет достаточно тверд, а власть — неоспорима. Когда порожние беседы иссякли, и собрание стало расходиться, Айонас поднял тему договора с Брайсом — прилюдно.

— Вы обдумали мое предложение?

Хеледд сразу же вспыхнула.

— Да как вы смеете?! Снова?!

По её лицу, красному, словно пятно крови на рубахе раненого, всем присутствующим командирам стало ясно, что предложение Диенара было весьма откровенным и касалось королевы напрямую.

— Еще нет, — ответил Брайс.

— Поторопитесь, пока я тут. В конце концов, я мог бы жениться на вас, моя королева, по доверенности — за моего сына. И при этом вы бы не опасались, что я впихну вам в мужья самого себя. Ведь я, как бы сказать, — он сально улыбнулся, довольный собой, — уже женат.

Собрание прыснуло. Даже Брайс усмехнулся: в их известной ситуации рассуждения Айонаса о собственном браке выглядели натуральным издевательством над Стабальт.

На ужин в тот день Альфстанна не явилась. Брайс, щедрый от выпитого и от веселья, учиненного ранее Диенаром, сказал, что сегодня тот может развлечься с кем угодно и где угодно — в том числе вне замка. «А то Хеледд косо смотрит», сказал Брайс, когда он, Айонас, «справляет нужду средь бела дня в коридорах дворца». Это подрывает моральный дух во дворце.

— Если бы мораль её величества была поинтересней, — не сдержался Айонас от шутки, — быть может, она бы уже понесла? О, может, Драммонд просто не знал, что надо делать?! — вдруг не к месту озадачился август.

Брайсу, несмотря на резкость мужчины, подобное предположение грело душу: еще бы! Драммонд точно не знал, что делать: вместо того, чтобы зачать наследника, все никак не мог наиграться в легенды о смотрителях Пустоты и жил в каких-то романтических фантазиях.

Откровенность, которую внесло появление в замке Айонаса, доводило Хеледд до белого каления. А готовность, с которой его мужицкие шуточки поддерживали остальные стратии, включая отца, делали из Диенара врага почти столь же лютого, как Альфстанна. Пусть Брайс обещает этому ублюдку, что хочет! Она, Хеледд, с ним еще поквитается!

Айонас воспользовался предложением Брайса. Под охраной он покинул недружелюбные стены дворца и расположился в борделе на несколько часов. Написал несколько писем, передал денег, велел шлюхам найти в городе, кого нужно — для связи с людьми, способными помочь ему в планах. А уже потом, закончив с делами, оприходовал двух местных девок. Так сказать, впрок.

Когда глубокой ночью август выглянул из комнаты, понял, что стражники, отосланные с ним в качестве надзирателей, сами пустились в разврат. Ждать их Диенар не стал, звать тоже. Производя много шума, Айонас поплелся во дворец в одиночестве. Было поздно, и он делал все, чтобы каждый встречный человек, будь то мужчина или женщина, мог свидетельствовать, что «дебошир-август» шел, «едва держась на ногах», от борделя прямиком в крепость короля. Нет, никуда не сворачивая. Да, один.

Добравшись до покоев, Айонас замер у двери. Ему было жаль, что в результате его поведения и его расчета страдала молодая августа. Сегодня Стабальт даже не пришла к ужину — видно, измотанная сплетнями вслух и неприкрытыми насмешками. Но извиняться Диенар не планировал. Он не жрец, связанный обетом безбрачия, зато он — в самом деле август. Он делал, что хотел или считал правильным.

Приготовившись к взбучке, которую наверняка задаст Альфстанна, Айонас толкнул дверь в спальню. Даже усмехнулся: в самом деле, сейчас отхватит семейную сцену, как если бы их брак был взаправду. Но Альфстанна даже не дрогнула на звук открывшейся двери. «Обиделась!» — решил Айонас, подходя ближе. Сейчас будет дуться, чтобы он извинялся и уговаривал. Диенар почувствовал бабочек в животе — было что-то такое особенное в предвкушении таких вот обыденных моментов. Затертых до дыр, когда годами находишься в семье — и остро необходимых, когда уже много лет один.

Айонас подошёл к Альфстанне, присел на кровать. Дотронулся до женского плеча.

— Альфстанна.

— М-м, — недовольно буркнула та… сквозь сон.

Диенар не поверил себе, осторожно потрогал Стабальт за плечо еще раз, но она, хмурясь и причмокивая, отмахнулась от мужской руки.

Спала.

Спала! По-настоящему!

Айонас отодвинулся и погрустнел. Она не ждала его. Не осуждала его. Не оправдывала. Ей не было до Айонаса дела.

Мужчина перевел дыхание: ладно, а на что он надеялся? Что будет как у родных? Что Альфстанна в самом деле будет беспокоиться за него, а не за успех его действий? Стабальт принимает его, Диенара, умысел без вопросов и не ввязывается в оный. И в ответ не пускает августа в свою жизнь. От этой мысли Айонас почувствовал на языке горький вкус сожаления. Он бы хотел, чтобы их жизни спело воедино что-нибудь посерьезнее заговора. Не из-за вина в крови, но оттого, что в отличие от той же Хеледд и тем более прочих баб Альфстанна не закатывала сцен. Она не сказала ему: «Я не просила вас о помощи!» или «Я бы справилась и сама!», когда он по прибытии действительно спас её от издевательств королевы. Она не говорила ему о своей пресловутой чести, которую он, не скрываясь, порочит похождениями. Не угрожала расправами со стороны отца — как делают все знатные женщины, не способные решить проблемы самостоятельно. Она позволяла ему делать, что Диенар считал правильным и необходимым, и относилась к нему как к союзнику уважительно, даже несмотря на тонкое влечение, которое Айонас, нет-нет, замечал в глазах Стабальт. Такое отношение одновременно восхищало и печалило.

Айонас немного отодвинулся, встал с постели и разделся. Снова сел рядом. Еще почти час он смотрел на девчонку и только потом сполз на подушку и заснул.

Корд — гном с черным от татуировок лицом и черными пышными косами — наскоро пересчитал по головам сгрудившихся на платформе. Его группа выдвигалась первой. Группа Дагора — следующей.

Они сгрудились в одном из проемов, на платформе, которая оказалась своеобразным началом рельсового пути в необъятную горловину туннеля. Судя по всему, добытое сырье затаскивали на платформу — в торбах или еще как — и передвигали таким путем.

Данан удалось покемарить только в последний час. Поэтому она наблюдала за удалением Корда на невыносимо скрежещущей платформе безо всякого интереса, но с невероятным мучением — скрип железных колес и чуткий слух смотрителя Пустоты заставляли её внутренности съеживаться. Жал держался рядом. Стенн без конца поводил плечами, на одном из которых красовалась тяжелая секира, словно разминая затекшую спину. Борво душераздирающе зевал: усыпленный заклинанием, он проснулся насилу, кое-как, и теперь с трудом держался на ногах. Казалось, он бы свалился вовсе, но мерцавшие узоры вокруг глаз Данан заставляли его хоть немного вскидываться и продирать глаза. Не место для сна.