Партизаны

Дебелая бабёнка начинает метаться по хате, складывая в заплечный мешок всё перечисленное. В результате в один мешок всё не влезло, сырые овощи и крупы пришлось сложить во второй, присовокупив туда же и четверть с самогоном.

— И куда ж вы его? — собрав сожителя в дорогу, снова спросила Фроська.

— Не бойся, не в лагерь. Мужика твоего забираем служить в полицию, так что скоро может быть и увидитесь, если он хорошенько служить будет.

Сам же «Бунша» не говорил ничего, а лишь смотрел исподлобья на свою женщину. И только оглянувшись в дверях, попрощался. И столько тоски было в этом его последнем взгляде, что женщина, опустив руки, молча присела на лавку возле стены.

Посадив «зятька» в первые сани, связываем ему руки за спиной, во избежание инцидентов, а выехав за околицу, надеваем на голову мешок. Приехав на базу отряда, не откладывая дело в долгий ящик, переодеваюсь в свою форму и сначала изучаю документы. Интересно, сколько же самогону и других деликатесов и денег ушло, чтобы выправить эти бумаги?

Допрашиваем кандидата в штабной избушке — я, Емеля и комиссар. «Добровольца» ввели в помещение, усадили на табурет и резко сдёрнули мешок с головы. И хоть свет от висящей под потолком «летучей мыши» был не яркий, мужик всё равно начал моргать. А когда увидел нашу троицу, сидящую за столом, то такая гамма эмоций отразилась на его лице, что даже не передать, но лишь на один миг. Потом он снова нацепил на себя маску безразличия и отрешённости.

— Ну что, рассказывай мил человек, — как ты докатился до жизни такой? — начал комиссар.

— А что мне рассказывать? — сглотнув ком в горле, ответил мужик.

— Как Родину стервец предал, товарищей своих, оружие бросил. — Продолжил «мягко стелить» комиссар.

— Не предавал я никого.

— Не предавал, но присягу нарушил, из рядов Рабоче-Крестьянской Красной Армии дезертировал.

— Да где она, та армия?

— А то, ты, не слышишь! На востоке уже который день гремит. Или ты думал — гроза?

— Да что вам от меня нужно-то, товарищи командиры?

— Тамбовский волк тебе товарищ. Тебе русским языком сказали, Иван Васильевич, или как тебя там. Рассказывай всё, без утайки, а там уже решим, что с тобой делать. Или добровольцем принять в отряд, или… — Не договариваю я.

— А у меня есть выбор?

— Выбор есть всегда. Пойдём-ка, прогуляемся. — Выхожу я из-за стола и надеваю ватник и шапку.

Пройдя за линию постов, останавливаемся возле осины, на которой висел труп предателя и дезертира Галенко. На соседнем суку раскачивалась пустая петля.

— Вот и весь выбор. Так что решай, Иван Васильевич, что тебе больше по душе. Воевать в отряде, гнать врага со своей земли или болтаться в петле. Пока идём до хаты, время подумать у тебя есть.

— А у этого тоже был выбор? — Кивает мужик в сторону жмурика.

— Конечно же был, только уже между верёвкой и пулей. Но петлю, мы ему выбрали. Предатели нам не нужны. Так что пошли. — Разворачиваю я человека по направлению к отряду.

Глава 24

Не знаю, почему я сам столь долго возился с этим не молодым уже мужичком, но чем-то он мне пришёлся по душе. Такие люди как он, если уж и выбирают чью-то сторону, то уже никогда не предают, а идут до конца. Потому мне и нужно было, чтобы он вступил в отряд добровольно, а не из-под палки. Да и история, которую он рассказал, казалась не выдуманной.

Разбитый полк попал в Вяземский котёл, собрав остатки подразделений в кулак, пошли на прорыв. Пробиться удалось не всем, потому дальше уже отступали разрозненными соединениями. На Гжатском тракте не повезло. Нарвались на эсесовскую дивизию «Рейх», наступающую с юга на север и замыкающую внешнее кольцо окружения. Полковая батарея (точнее её остатки), с которой отступал Иван, была рассеяна окончательно. Выжившие просачивались дальше на восток совсем мелкими группами. Ивану не повезло, получил ранение в ногу. В горячке боя ещё смог не отстать от своих, а когда оторвались от преследования противника, охромел окончательно. Первых двое суток товарищи ещё помогали передвигаться, а когда рана загноилась и у раненого начался жар, то его просто бросили после ночёвки в лесу. Ну как бросили, когда Иван очнулся, то никого из своих однополчан не нашёл. Ему оставили только флягу с водой и неисправную винтовку без патронов, забрав его карабин. Вот опираясь на эту винтовку, он и похромал дальше, уже не разбирая дороги, лишь бы на восток. Выйдя из перелеска на просёлочную дорогу, заковылял уже по ней, и войдя во двор первой попавшейся хаты, потерял сознание. Очнулся только на третьи сутки в доме у Ефросиньи.

— Вот так я и выжил. А зовут меня Иван Васильевич, вот только фамилия — Егоров. Беспартийный. Тысяча девятьсот пятого года рождения. — Закончил свой рассказ Иван, положив большие рабочие руки на колени.

В отряд Егорова приняли, распределив в расчёт сорокапятки, вот только личное оружие не выдали. После первого боя посмотрим, кто как себя покажет. Остальных «зятьков» также экспроприировали из-под юбок, забирали кого на службу в полицию, кого на общественные работы, и по ускоренной процедуре зачисляли в отряд. Разведчики ловили «уклонистов» по ночам, теперь по нескольку человек сразу, а призывная комиссия зачисляла их на службу и ставила на довольствие. Проходили они и медицинский осмотр, ну а желающим откосить назначалось одно и тоже лечение — вытяжка позвоночника на ближайшей осине или сосне, так как лес был смешанным. Поэтому все больные резко выздоравливали и просто мечтали остаться служить в партизанском отряде. Технически грамотных и толковых специалистов распределяли к сапёрам и в артиллерию, и там уже проверяли, кто на что способен. Всех остальных пока в хозяйственный взвод, но проверяли навыки обращения с оружием. Потом видно будет, куда их пристроить, к разведчикам или к лошадям. Разряженные стволы выдавали только для тренировок, после которых оружие сдавалось в оружейку под охрану караула. Люди в отряд приходили и сами, простые крестьяне из окрестных деревень. Как молодёжь, так и уже пожилые. Брали всех, так как наш обоз тоже рос, а обученных бойцов даже для боевых подразделений не хватало. Всех новобранцев ожидала «проверка на дорогах», вот после неё и решим, кто чего достоин, несмотря на прежние заслуги.

Вроде всё наладилось и шло своим чередом, тол выплавлялся, отряд пополнялся, вот только с каждым днём время всё быстрей ускорялось, Красная армия наступала, и нам нужно было успеть проскочить на запад, пока немцы нас не обогнали. Хотя при такой дыроватой линии фронта можно надеяться на удачный исход, а можно и нарваться, тут как в лотерее. Патронов и стрелкового оружия благодаря ватаге пионеров у нас было в избытке, со взрывчаткой тоже наладилось, а вот снарядов и миномётных мин осталось совсем немного. Полста штук для сорокапятки, и по полбыка на миномёт. А ещё начались проблемы с едой. Лошади тоже перешли на сенаж, овсом подкармливали только «чёрных воронков», которые ездили на задержание. И хотя все в отряде были при деле, и никто зря не ел свой хлеб, его стало не хватать. Так что пришлось готовить операцию по экспроприации, не просто так же нам пацаны помогали. Я им пообещал, что помогу освободить ребятишек из госпиталя, а также наказать виновных. Поэтому между делом расспрашивал Настю о порядках в больнице, с её слов чертил план здания, и просил показать, где что находится.

Разведчики тоже шустрили, изучая подходы к селу, так как в планах у меня было не только вызволить ребятишек, но также захватить склады с продовольствием и медикаментами. На немецких раненых и медперсонал было плевать, пускай их своё начальство потом хоть украдкой кормит, а вот наших врачей, оставшихся при больнице, желательно бы умыкнуть.

Село Передел располагалось к северу от лесничества, и его южную окраину охватывала опушка нашего лесного массива. Всё бы ничего, вот только больница стояла на северо-восточной окраине не такого уж маленького населённого пункта, и от неё до опушки ближайшего леса, было метров триста. Хоть и не город, но сто двадцать дворов это ни комар чихнул. Да ещё речка Лужа текла с запада на восток и делила село на две неравные части. Кстати, это село я вспомнил, мы через него проходили в октябре месяце, когда отступали на восток. Припомнил я и больницу возле церквушки. А вот в этой церкви как раз и держали детей из детдома, забирая у малышей кровь по мере необходимости, старшие же девочки приходили только ночевать, если были не в ночной смене.

В ночь на двадцать восьмое выходим «на дело». Дальше тянуть уже некуда, как на юге, так и на юго-востоке от лесничества слышна уже ружейно-пулемётная перестрелка. А вот с востока и северо-востока доносится только шум канонады от разрывов снарядов. Пройти нам предстоит десять вёрст с гаком, из них только четыре по просёлочной дороге, а дальше уже по лесному бездорожью, обходя село с запада. С востока обойти не получится, там в основном открытое пространство, да и населённые пункты встречаются на каждом шагу, а операция у нас всё-таки секретная, да и возможные стычки с гарнизонами в деревнях нам не нужны. Полицаев ещё можно послать, а вот если попадутся злые зольдаты вермахта, с ними уже не поспоришь, воевать придётся. Отряд из двадцати семи человек движется на шести санных упряжках, правда не везде, бездорожье преодолеваем на своих двоих. С нами все десять «зятьков», которых почти равномерно распределили по отделениям, естественно вооружили, причём немецкими карабинами. А это в случае сдачи-попадания в плен, расстрел на месте. Хотя остальные партизаны за это не парятся, каждый идёт с тем стволом, к которому привык. У нас только на передних санях едут «настоящие» полицаи, с документами на всякий пожарный случай. На всех остальных только повязки, ну и головные уборы а также красноармейскую форму пришлось поменять на гражданскую одежду. В укладке у нас шесть комплектов (шинель и пилотка) немецкой формы, понадобится больше, будем импровизировать. Замыкает наш санный обоз Шайтан, правда теперь уже без арбы, вместо которой везёт дровни, с установленным на них «Максимом» без щита. В кожух пулемёта залит глицерин, лента тоже уже заправлена, остаётся только скинуть кусок брезента, которым он накрыт, и сразу можно стрелять. Решили, что для тачанки максимка гораздо лучше подходит. Тяжелее, надёжней, да и патронов к советскому оружию у нас много, к трофеям на порядок меньше. Плюсом к тому ещё один момент, в случае чего мы сможем определять по звуку, кто у нас на хвосте. Если «Максим», то хвосты отрубаются, ну а ежели кто-то нерусский, то хвост за нами.

Обойдя полукругом село, и форсировав по льду реку Лужа, в деревушку Ильинка, граничащую с Переделом, входим уже с севера. К объекту атаки подбираемся, петляя по сельским улицам. Обходить дальше по лесу, чтобы проникнуть в село с востока, не стали. А то разведчики заметили, что немцы усилили там посты и начали оборонительные работы. Ну как начали, согнали местных жителей, и те что-то там копали, и явно не картошку.

При подъезде к больнице, пятёрка разведчиков во главе с Пашкой отделяется и пробирается к церкви. Их задача — по тихому убрать охрану и освободить детей. Остальной отряд движется дальше. После короткого разговора с охраной на въезде (бритвой по горлу и в колодец), сразу за штурмовой группой заезжаем в больничный двор, и только Рафик проезжает чуть дальше по дороге, и развернув «тачанку», помогает пулемётчику. Их задача прикрыть нас с востока, если по улице начнётся движение. Пашкины бойцы прикроют нас с запада.