Патока

…А, какая метель!

Прислушивался и, наконецъ, понялъ, откуда свистъ: въ замочк портфеля. Перевернулъ, и свистъ кончился.

– И-эхъ, ми-ла-ай!

Вспоминались блыя поля, теперь закрытыя волнующейся тьмою, тихiй пасмурный день. Жмурилъ глаза и какъ-будто со стороны видлъ, какъ ползутъ въ огромныхъ поляхъ маленькiя сани, маленькая, какъ муха, лошаденка, маленькiй-маленькiй, какъ головка обожженной спички, Михей, а кругомъ крутится и сыплетъ и гонитъ невдомо куда. Вотъ-вотъ накроетъ. Прыгаетъ по полямъ на мягкихъ лапахъ огромный невдомый зврь въ чернот. Убжалъ. И опять близится.

Тряхнуло на ухаб. Стали. Выглянулъ изъ-подъ козырька - счетъ!

– Н-но-о!
– упрашивалъ сиплый голосъ.
– Да н-но-о!

Тронулись. Должно быть, уснулъ Блкинъ, забылся, потому что не видлъ, какъ спрыгнулъ Михей и что-то творилъ въ темнот. Стоялъ, обметаемый снгомъ, передъ головой лошаденки и тянулъ.

– Михе-ей!

Сорвало втромъ. Хотлъ слзть, уже занесъ ногу, но такъ метнуло въ втр цлымъ сугробомъ, такъ засыпало, что Блкинъ приникъ и ткнулся лицомъ въ заснженное сно. Поднялся, чтобы еще разъ позвать, но въ открытый ротъ хлынули потоки втра и опять пригнули. Прыгнуло что-то въ сани, и опять поползли.

– Мететъ какъ - бяда!
– услыхалъ Блкинъ надъ ухомъ скрипучiй голосъ, но не испугался, а обрадовался, потому что Михей былъ здсь.

Сталъ думать, сколько еще осталось хать, и въ щель между козырькомъ и краемъ воротника увидалъ свтлыя пятна сбоку, косую стку снга и надъ головой черныя бьющiяся въ втр втки. И понялъ, что это та самая деревенька съ засоломенными оконцами, деревенька на полпути. Тамъ еще уныло каркали на овинахъ вороны. Безлюдная и нмая днемъ, она казалась теперь такой желанной и радостной со своими тихими свтлыми глазами, покойно вглядывающимися въ буйную черноту ночи. Зайти?

И какъ бы въ отвтъ услыхалъ сиплый просящiй голосъ:

– Можетъ, погреться?

Сани остановились въ свтлой полос, подъ черными деревьями. Шумло и завывало въ сучьяхъ. Блкинъ выбрался изъ саней, отошелъ къ оконцу и взглянулъ на часы.

– Позжай, позжай… опоздаемъ…

– Передохнетъ малость..

Блкинъ увидалъ всю заснженную понурую голову лошади, зажмуренные глаза. Михей оправлялъ запряжку.

– Да демъ же!

– Да ей…

Рвануло съ полей въ деревню, какъ въ коридоръ, и унесло слово Михея.

Опять хали въ темнот. Послднiй свтлый глазъ давно потонулъ за сыпучими буграми…

Толкнуло, и Блкинъ открылъ глаза. Тьма. Скло въ лицо. Опять не было впереди Михея, и оттого такъ скло.

– Михе-ей!

Сыпало. Черное мстечко, оставшееся посл Михея въ саняхъ, замело на глазахъ. Отдувало въ сторону хвостъ лошаденки. Блкинъ вылзъ и сталъ вглядываться въ слды, но не было никакихъ слдовъ: мело изъ-подъ ногъ, курилось. Послушалъ - перетряхиваетъ вихрями въ просторахъ.

– Михе-ей!.. Михе-ей!!

Лошаденка повернула голову къ нему, какъ слушала. И отъ этой молчаливой и неподвижной головы передался Блкину страхъ. Что она смотритъ?..

– Ничего… вшки…

Вздрогнулъ Блкинъ: такъ неожиданно заскриплъ около знакомый голосъ. Даже схватилъ за рукавъ азяма, хотлъ закричать, радостный, что вернулся Михей, но сказалъ только:

– Скорй, опоздаемъ!

– Спужалси я… - скриплъ надъ ухомъ икающiй голосъ.

– А теперь нечего, вшки слыхать… Гудетъ…

– Гд?

– А ее не видать… Во вьюг гудетъ…

Ткнулъ рукавицей въ сторону. Ничего не видно. Ничего не слышно.

Блкинъ отвернулъ вороткинъ, послушалъ и различилъ какъ-будто стонущiй звукъ треплющейся по втру вшки.

– И-эхъ, ми-ла-ай!..

Заунывный, жалующiйся тонъ родился въ голов и тянулся, тянулся блой, безъ конца, лентой. Баюкало это слово, тепломъ и покоемъ вяло отъ него. Казалось оно усталой голов Блкина чмъ-то живымъ, огромнымъ и широкимъ, тихимъ въ во и мягкимъ въ жестокомъ и остромъ бо снжного вихря. Живымъ казалось оно: бродитъ оно въ поляхъ и кроетъ собой мятущiеся черные просторы. И теплитъ.

…И-эхъ, ми-ла-ай!..

Покойно и хорошо. Михей знаетъ дорогу и довезетъ. Онъ слушаетъ, какъ гудятъ гд-то тамъ невидимыя вшки. И лошаденка, хоть совсмъ слабенькая, а везетъ. Щуриься, поджалась вся, а везетъ… А у Михея азямъ въ дырьяхъ… Втеръ пробираетъ… А везетъ… Урчитъ что-то… Икаетъ это онъ…

…И-эхъ, ми-ла-ай!..

– Что?
– крикнулъ Блкинъ и очнулся. Кто-то трогалъ его за плечо.

– Чугунка…

Блкинъ увидалъ огромную рукавицу, показывающую въ сторону свта. Да, вперди выплывало желтоватое пятно, и на немъ видно было, какъ сыпало снгомъ. Видлъ наметанные сугробы, полузанесенный столбикъ перезда, опущенную къ колнямъ заснженную голову лошади и черную дугу въ радужномъ круг фонаря.

– Подыма-ай! Сто-ра-ажъ!..

Пошла вверхъ перекладина, разрзая зыблющуюся стну.

Въ затхломъ полутемномъ вокзал Блкинъ расплатился. Весь въ снгу, съ сосульками на усахъ и клочковатой бородк, долго ворчалъ Михей гривеннички на жесткой ладони, пошмыгивалъ носомъ и считалъ вслухъ.

Попросилъ на-чай и получилъ еще грвенникъ.

– Постой, а портфель гд?

Выбжалъ къ санямъ за Михеемъ, ерошилъ и переворачивалъ снгъ и сно.

– Да гд же онъ, гд?.. Господи…

И, наконецъ, вытащилъ изъ-подъ Михеева сиднья.

– А я-то ее всю дорогу сторожилъ, сумочку-то… Вывернулась она тамъ-ид, по дорог… Искать ходилъ… Такъ спужался…

– Когда вывернулась?

– А какъ я будто вшку смотрлъ… Не сказывалъ тогда… Такъ изъ-подъ руки и склизнула, шутъ-те дери…

Блкинъ только покачалъ головой и ничего не сказалъ. Прошелъ в чистый залъ и сидлъ, поджидая поздъ. И задремалъ. И пришло къ нему въ мысли путанное. Какъ будто все еще халъ, чего-то боялся, что-то давило. Тусклые огни глядли въ снжной стк. Чьи-то холодные глаза смотрли. Мутные обрывки дня…

Захлебывающiйся короткiй звукъ, странный звукъ, какъ-будто лопнуло что-то тугое совсмъ рядомъ, заставилъ его вздрогнуть. Ничего - втеръ гремитъ по крыш. Почувствовалъ отвратительный вкусъ во рту. Увидалъ себя въ зеркал и отвернулся. Показалось, что правая пола шубы въ сн. Сталъ стряхивать и попалъ о что-то липкое.

Охватилась злость. Принялся оттирать платкомъ и понялъ, что это, конечно, отъ завода: дкое, липкое. Швырнулъ платокъ, вызвалъ сторожа и приказалъ принести кипятку и тряпку. И принялся оттирать.