Перед разгромом
Шрифт:
XXVIII
Пани Дукланова спала крепким сном в своей уютной спальне, обставленной комфортабельной мебелью, вывезенной из ее собственного имения, когда дверь растворилась и в комнату ураганом вбежала княгиня Изабелла.
— Проснитесь, Дукланова! Мне надо вам все рассказать! — вскрикнула она, садясь на кровать и от избытка чувств принимаясь душить свою резидентку поцелуями. — Я достала все-все! Его всевелебность будет доволен. Подумайте только, какой счастье! Вот-вот, возьмите, спрячьте… я так боюсь потерять эту бумагу… так боюсь, чтобы ее у меня не украли, — продолжала она, торопливо вынимая из нижней кружевной юбочки перемятую бумагу и подавая ее изумленной Дуклано-вой. — Спрячьте, спрячьте! Все время думала я про эту бумагу, в смертельном страхе, чтобы она как-нибудь не зашуршала, не выпала. Спрячьте ее скорее! О как я рада, как я рада! — повторяла она, в то время
— Откуда вы? Где провели ночь… не раздеваясь, в бальном платье? И зачем сами беспокоились? Прислали бы за мною! — вне себя от изумления пролепетала почтенная дама, не переставая с возрастающим недоумением оглядывать молодую женщину, прижимавшуюся к ней грациозным движением ласковой кошечки. — Откуда вы так поздно?
— Так рано, хотите вы сказать? Пятый час… Посмотрите! — и Изабелла, подбежав к окну, отдернула драпировку. — Видите!
Солнечный свет яркого летнего утра золотистыми искрами рассыпался по комнате, и Дукланова с испугом стала умолять проказницу скорее опустить драпировку.
— Вас могут увидеть из сада… в таком костюме! Раздевайтесь скорее, чтобы не узнали, что вы только сейчас вернулись с бала.
— С бала! — княгиня весело расхохоталась. — Если б я вернулась с бала, мне нечего было бы вам и рассказывать. Я уже забыла, что была на балу. Я от него! Понимаете ли? От него! — повторяла она в упоении, понижая голос и придвигая к Дуклановой свое зардевшееся от волнения лицо.
— От князя? — с ужасом вымолвила та.
— Да, да, я провела у него все время, от часа до четырех. Никогда еще не были мы так счастливы! Как он любит меня! Если бы вы только видели его радость, когда он увидел меня! Глазам своим не верил, что это — я. О как мне было с ним хорошо! Как в раю!
— Но как же вы попали к нему?
— Очень просто. Прелат приказал мне непременно узнать то, что пишут из Петербурга князю.
— И вы узнали?
— Да, все это в той бумаге, которую я дала вам спрятать. Вы знаете, как я боюсь прелата! Он приказал мне узнать, что пишет русскому послу министр Панин с тем курьером, который прискакал на днях, и это приказание не выходило у меня из головы. На бал князь не приехал, и в первую минуту меня это расстроило, особенно, когда стали со всех сторон говорить о важных вестях, полученных им из Петербурга, и о том, что он будто бы отказался от бала, чтобы не встретиться с людьми, которых намерен арестовать и сослать в Сибирь! Можете себе представить, что я чувствовала, слушая эти рассказы! Тут только поняла я, почему прелату так нужно знать, какие предписания получил мой князь! «Пане Коханку» по обыкновению врал всякий вздор, советовал немедленно схватить русского посла и отвезти его в цитадель, чтобы держать там заложником. Мой тесть настаивал на том, чтобы и короля арестовать и запереть в один каземат с Репниным.
— Но как же могли вы слышать все это? Ведь не при вас же велись такие разговоры?
— Разумеется, не при мне. Я танцевала с прочими в большом зале, а серьезные мужчины собрались в кабинете хозяина, чтобы толковать о деле. Но я чувствовала, что там происходит нечто очень важное, об этом шептались даже и дамы. Приехал король, все на него смотрели как-то странно. Он, как всегда, ничего не замечал, или притворялся, что не замечает, и пожирал глазами Сапегу, которая, чтобы досадить ему, кокетничала с Браницким. Ржевусский не отставал от меня, умоляя танцевать с ним мазурку. Я сказала ему: «Хорошо, но прежде узнайте мне, о чем совещаются в кабинете!» Он полетел туда и вернулся только через час, но зато все узнал. Недешево обошлось ему то, что он назвал моим капризом! Чтобы возбудить к себе доверие стариков, он должен был заявить, что жертвует сто тысяч золотых на предприятие, и тут же передал Малаховскому чек на своего банкира. «Пане Коханку» обнял его, назвал его настоящим поляком, и все стали пить за его здоровье, а потом без стеснения стали при нем толковать обо всем, а он все это передал мне. Тут уж я решила действовать смело, — с восхищением закончила она.
А в это время ее слушательница приводила в порядок ее костюм; сняв с нее платье, она накинула на плечи своей госпожи батистовый пеньюар, вынутый из пузатого комода, и, с ужасом заметив следы росы на белых атласных башмачках, поспешила разуть ее, вытереть душистым спиртом ее ножки и надеть на них сухие чулки и туфли.
— Но я все-таки не понимаю, как вам удалось выехать незаметно с бала? — спросила Дукланова, усадив свою госпожу в кресло. — Вы, надеюсь, не обманули Ржевусского и протанцевали с ним мазурку, за которую он заплатил так дорого?
— Мазурка должна быть начаться после ужина, и исполнить обещание, данное Ржевусскому, я не могла. Я думала только
о том, как бы скорее повидаться с князем и узнать от него, что нужно. И как все отлично вышло! Во-первых, когда я начала жаловаться на мигрень, все мне поверили и даже стали уверять, что давно заметили, как я бледна и какой у меня измученный вид. А между тем это была неправда, и никогда не была я так оживлена, как в этот вечер. Хорошо, слушайте дальше! Стачинская, точно ей кто-то шепнул, подошла ко мне в самую удобную минуту и без слов поняла, почему мне надо сейчас же уехать одной, без свиты. Под предлогом не лишать моей дворской молодежи удовольствия танцевать до конца бала, я вышла с одной Стачинской в то время, когда Ржевусский в противоположном конце зала задержался в группе, окружавшей короля. Дальше: все наши гайдуки, кроме Сигизмунда, пировали у дворцового маршала. Еще лучше: кучера были пьяны, и Сигизмунд разыскал чью-то чужую карету, очень простую, и уговорил кучера за червонец довезти до палаццо Чарторыских внезапно заболевшую резидентку княгини Изабеллы. Тот согласился, разумеется, в полной уверенности, что господин его раньше как часа через три, не спросит его, и мы поехали: Стачинская, Сигизмунд и я, закутанная с головою в плащ Стачинской, которая надела мой. Никто меня не видел, когда я садилась в карету. Стачинскую я взяла с собою, чтобы она предупредила здесь всякие разговоры. Благодаря ей, все теперь уверены, что я вернулась с нею и что она уложила меня спать.— На Стачинскую можно положиться, — заметила Дукланова.
— Не правда ли? Потому-то я и беру ее всегда с собою, когда еду на бал или на какой-нибудь праздник; она уже не раз выручала меня. У ворот русского посла мы остановились, я с Сигизмундом вышла, а Стачинская поехала дальше. Вот тут-то наступило самое страшное, — продолжала отважная красавица. — Мысленно призывая на помощь всех святых, последовала я за Сигизмундом через калитку во двор.
— А вдруг вас встретил бы кто-нибудь! — с ужасом заметила Дукланова.
— Тогда мой спутник пустил бы в ход выдумку, которая у него была готова на всякий случай, но, слава Богу, все спали. Спал и старик-камердинер князя, и, к счастью, не в своей комнате, а в кресле перед дверью кабинета, и совсем одетый, так что можно было тотчас объяснить ему, в чем дело. Сдав его меня с рук на руки, Сигизмунд ушел, а я потребовала, чтобы меня провели прямо в кабинет князя. У меня уже начинал зарождаться в голове план, и он удался, как нельзя лучше! В рабочем кабинете князя я провела одна почти с час, все, что нужно, нашла и все сделала. То, что я отдала вам спрятать, — черновая с ответа князя русскому министру Панину. Я и самое письмо прочитала; оно лежало в бюваре, в среднем незапертом ящике. В ответе повторяется все, что есть в письме, по пунктам, — прибавила она деловитым тоном. — Не правда ли, прелат будет доволен?
— Ничего лучшего нельзя желать. Но зачем оставались вы там так долго, моя пани? Достигнув цели, завладев нужным документом, вам надо было скорее возвращаться домой.
— Как? Не воспользовавшись счастьем пробыть с любимым человеком? Пропустить случай вдоволь нацеловаться с ним? Слушая его страстные уверения, его клятвы, читать его любовь в его милых глазах? Да вы с ума сошли, Дукланова! Сейчас видно, что вы никогда не любили и не понимаете, что такое любовь! — с негодованием воскликнула молодая женщина. — Никогда не думала я, чтобы вы были так жестоки и так мало любили меня. Требовать, чтобы я отказалась от любви князя, единственного человека на земле, который мне дорог, на которого я с радостью променяла бы весь свет! О как вы меня огорчили! А я еще, не дальше как полчаса тому назад, уверяла его, что вполне могу располагать вами и вашей ко мне преданностью!
— Вы были правы, когда сказали это князю, и мне хотелось бы, княгиня, чтобы вы никогда, даже в минуты досады, не сомневались в моей преданности к вам, потому что тогда только я могу быть полезна вам, оставаться при вас, — произнесла Дукланова с большим достоинством.
Эти слова, а в особенности тон их, заставили княгиню опомниться, поспешно протянуть руку своей резидентке и умоляюще заявить, что она будет несчастнейшей женщиной в мире, если Дукланова покинет ее.
— Подумайте только: ведь у меня на земле нет никого, кроме вас, кому я могла бы верить и с кем могла бы говорить о князе. Все меня только эксплуатируют, все-все: моя семья, фамилия мужа — все пользуются для себя моими слабостями, моим одиночеством и беззащитностью. О князе Казимире я уже не говорю: он даже и одной недели не был верен мне, с тех пор как сделался моим мужем, и только одну ночь, в день нашей свадьбы, не виделся со своими любовницами! Как же мне после этого не искать утешений на стороне и не радоваться, когда среди мимолетных развлечений судьба посылает мне человека, которого я полюбила настоящей любовью?