Перед разгромом

— Советую вам больше заботиться об истреблении в своем сердце грешных мирских страстей, чем о предохранении ближних от заблуждений.

— Ваша всевелебность! Для меня важнее этого дела ничего нет на свете! Я дал обет Пречистой Деве спасти Розальскую от еретика и для этого на все готов…

— Тише, тише! Вы забываете, что отреклись от мира, вы забываете, что враг не дремлет и что любовное увлечение женщиной есть одно из могущественнейших его орудий.

— Я ненавижу Розальскую, ваша всевелебность!

— Любовь и ненависть одинаково воспрещаются святой церковью, — холодно произнес прелат. — Предоставьте Розальскую ее судьбе и не мешайте действию Провидения.

— Неужели я должен отказаться и от надзора над нею? Неужели я должен равнодушно относиться к их свиданиям? Ведь они видятся в самом дворце! У меня есть неопровержимые доказательства этого — преданная мне личность подкараулила их сегодня, и стоит только сказать ясновельможной…

— Скажите этой личности, чтобы она прекратила свое шпионство и забыла ваши приказания. Я этого требую! — повелительно возвышая голос, произнес прелат. — Забудьте о Розальской и Аратове, избегайте встреч с ними так же тщательно, как и разговоров о них. Чем меньше вы будете знать о них, тем лучше будет и для вас, и для того дела, которому вы посвятили себя. Приходите каждый день отдавать мне подробный отчет в своих мыслях и действиях. И знайте, что вы на краю гибели.

Аббатик упал, как подкошенный, на колени, и мольба о помиловании глухим воплем вырвалась у него из груди.

— Помилосердствуйте, ваша всевелебность!

— Встань! Я и так слишком много времени потерял с тобою. Отправляйся к твоей благодетельнице с докладом об исполненном поручении и скажи ей, что я посылаю ей свое благословение и молю Бога наставлять ее и впредь на путь истинный. Мимоходом завернешь в коллегию и скажешь аббату Сфортини, чтобы он пришел ко мне от обедни. Можешь предупредить его, что мне надо продиктовать ему важный документ.

Это поручение оказалось каплей, переполнившей чашу страданий аб-батика. При мысли, что Сфортини может заменить его у прелата и что сам он накликал на себя такую беду, его сердце сжалось такой болью, что слезы брызнули у него из глаз. Но, сделав над собой усилие, он довольно внятно произнес:

— Приказание вашей всевелебности будет исполнено.

Мучитель его смягчился и милостиво протянул руку, к которой аббатик стремительно прижался похолодевшими от душевного волнения губами.

В большом смятении покинул он дом, куда входил часа два тому назад в радужном настроении, с самоуверенностью человека, которого представитель главы церкви удостаивал доверием, лаской, почти дружбой. Все это оказалось миражом его воображения! То, что он принимал за дружеское расположение, было не что иное как испытание. Желали узнать, способен ли он приносить пользу делу, и результаты экзамена оказались отрицательного свойства! Ничего не сумел он ни разгадать, ни предусмотреть! Развесил, как осел, уши и проглядел самое главное. Не взял в соображение, что агенты папы действуют в этой стране, не заботясь ни о счастье ее, ни о выгоде, а исключительно об интересах Рима, и что они, не задумываясь, войдут в соглашение с злейшими врагами Речи Посполитой, если это будет нужно для их цели. Вчера прелат Фаст принимал деятельное участие в готовящейся революции, благословлял оружие, направленное против короля, воодушевлял поляков ненавистью к нему и к русским, а сегодня — очевидно, узнав что-нибудь такое, что заставило его изменить тактику — порицает то, что одобрял, и одобряет то, что порицал. Вчера он сочувствовал негодованию его, аббата Джорджио, при мысли о браке Розальской с москалем, а сегодня готов способствовать этому браку.

Впрочем, ведь «цель оправдывает средства». Нечему тут изумляться! Надо негодовать на себя за недостаток проницательности и осторожности, вовлекшей его в заблуждение. Впредь этого не повторится, и он докажет своему покровителю, что урок его не прошел даром.

А пани Дукланова тем временем подъезжала к тому дому в Уяздове, где жил Грабинин со своей подругой.

Этот дом, высокий и узкий, прятался за высокими деревьями большого сада, и с грязной улицы виднелась одна только верхушка его остроконечной крыши. Чтобы найти его, надо было останавливать прохожих и спрашивать у них, где тут дом Сарры Гольденблум. Когда его указали, пани Дукланова велела гайдуку остановиться, вышла из кареты и, приказав слугам отъехать с экипажем в соседний переулок, отправилась одна пешком к указанному жилищу.

Тут она нашла уже настоящую деревню: о мостовой не было и помина, и дети с домашними животными преспокойно владели всем пространством между заборами, с перевешивающимися через них ветвями деревьев, все больше фруктовых, составляющих главный доход обитателей этого уголка.

Поравнявшись с забором, за которым высилась указанная ей крыша, Дукланова спросила у одного из ребятишек, как ей попасть к Сарре Гольденблум.

— Вон там ворота промеж кустов! Толкните калитку и войдите, но берегитесь, чтобы псы вас не растерзали, — заявил мальчуган, протягивая грязную ручонку по указанному направлению, и, зажав в кулак монету, которую ему подали, побежал к калитке, толкнул ее, а затем, что есть мочи, закричал: — Тетка Сарра, тебя пани спрашивает! Богатая! В карете с гайдуком приехала… графиня! Придержи собак, чтобы не разорвали ее!

Предупреждение оказалось далеко не лишним: собаки, почуяв приближение незнакомки, залились таким неистовым лаем, что несколько минут не слышно было громкого, сопровождаемого угрозами, цыканья, которым пытались унять их.

Через полурастворенную калитку пани Дукланова увидела обширный двор с прогуливающимися по нему курами и утками, а в самой глубине — крыльцо с крутыми каменными ступенями, ведущими в дом. Ее сердце забилось так сильно, что на мгновение свет померк в ее глазах, и она оперлась о забор, чтобы не упасть.

— Не бойся, собаки у нее на привязи, надо только в их сторону не сворачивать, — нашел нужным успокоить ее мальчик, понявший по-своему ее волнение. — Тетка Сарра сама проведет тебя, с нею не страшно.

Действительно старая безобразная еврейка, заставив собак спрятаться по конурам, торопливо шла к посетительнице.

— Вам кого надо? — спросила она, подозрительно оглядывая ее с ног до головы и постепенно смягчаясь при виде изящного и богатого наряда незнакомки.

— У вас тут русские люди живут, мне надо с ними повидаться.

— Вот что! Не знаю, захотят ли они принять вас. Знакомых у них в здешнем городе нет.

— Скажите им, что я приехала от князя Репнина. Но не бойтесь, я от него с хорошими вестями.

— Для меня было бы лучше всего, если бы к ним сюда не шатались ни с добрыми, ни с дурными вестями и чтобы полиция освободила меня от таких жильцов, за которыми я должна следить и к которым русский посол посылает шпионов, — сердито проворчала Сарра.

— Чтобы ваше желание скорее осуществилось, мне надо повидаться с ними, — заявила Дукланова.

— Я ничего не имела бы против того, чтобы они у меня хоть десять лет прожили, — продолжала Сарра, решаясь наконец ввести незнакомку во двор и приглашая ее следовать за собою к дому. — В первое время, кроме выгоды и удовольствия, мы ничего от них не видели, но с прошлой недели, как пошли сыски да розыски о них, сами можете понять, моя пани, как нам это неприятно. Страна здесь бесправная, законов никто из богатых людей не соблюдает. Долго ли засадить ни за что ни про что человека в тюрьму, да и забыть его там, как забыли зятя моего Левенштерна за то, что они не захотели отдать векселя графа Ржевусского и Браницкого…