Перед разгромом

— Ваша всевелебность очень милостивы к этому молодому человеку, — заметила Дукланова, чтобы сказать что-нибудь.

Этим она хотела не выдать волнения, не перестававшего бушевать в ее сердце от мысли о предстоящем свидании с внуком человека, имевшего роковое значение в ее судьбе. Ей и жутко было, и в то же время хотелось приблизить и отдалить это свидание; но над всеми этими чувствами преобладало страстное желание доказать, в лице ближайшего к нему человека, свою любовь и преданность дорогому покойнику.

— Мы возлагаем большие надежды на аббата Джорджио, но только еще в будущем, — с улыбкой ответил прелат на ее замечание. — Надо надеяться, что со временем, и под нашим руководством, из этого юноши выйдет достойный сын церкви.

— Ваша всевелебность слишком опытны, чтобы отличить недостойного. Прозорливость вашей всевелебности поистине достойна изумления, и даже враги нашей святой церкви не могут не воздавать справедливости талантам, которыми Богу было угодно одарить вашу всевелебность.

Обменявшись еще несколькими любезностями, они расстались, и, благословляя ее на прощание, прелат еще раз попросил передать княгине Изабелле его благодарность за услугу, оказанную отчизне и святой церкви, а затем, приказав Беппо проводить посетительницу до экипажа, вынул привезенный ему документ, внимательно перечитал его и принялся переписывать в толстую, переплетенную в сафьян тетрадь.

Долго пришлось аббатику ждать в столовой, чтобы его пригласили к его всевелебности. Когда из кабинета раздавался звонок, он срывался со стула и с лицом, выражавшим беспредельную преданность и желание услужить, готовился предстать перед своим патроном. Но, к величайшей его досаде, его ожидания не сбывались: Беппо звали, чтобы приказать посланцу из Рима готовиться к отъезду, чтобы привести этого человека в кабинет, чтобы после долгого разговора с ним наедине узнать, готовы ли лошади, и наконец чтобы проводить его в дальний путь. Про аббата как будто совсем забыли.

Раздражение посланца графини Потоцкой с минуты на минуту возрастало. Более двух часов заставляли его ждать.

Каждый раз, когда Беппо пробегал через столовую в кабинет, аббат спрашивал у него, когда же до него дойдет очередь, и каждый раз тот отвечал, чтобы он потерпел еще немножко, что его всевелебность очень занят.

— Про меня, может быть, забыли?

— Никогда его всевелебность ничего не забывает, — обиженным тоном возразил старик, выходя из комнаты.

Его озабоченный вид, равно как и глухая возня, поднявшаяся во дворе и долетавшая сюда через растворенные окна, усиливали волнение и беспокойство аббата. Что за причина такого необычайного переполоха? Что случилось? С какими вестями прискакала так рано сюда резидентка Чарторыских? Неужели ее вести интереснее тех, что принес он из дворца Потоцких? Прелат раскается, что так медлит выслушать его…

Наконец, суета в доме и на дворе прекратилась, и по грохоту колес можно было догадаться, что таинственный посланец уехал в дальний путь.

Наконец, явился и Беппо с сияющим лицом, чтобы отправиться с докладом в кабинет.

— Проводили! И преблагополучно! Ни в переулке, ни на улицы ни души! — ответил он аббатику на полный жгучего любопытства взгляд, которым последний перехватил его на пути в кабинет, а минут через десять вернулся, чтобы сказать, что его всевелебность просит аббата пожаловать к нему.

Предвкушая торжество, аббатик гордо выпрямился, но — увы! — с первого же взгляда на прелата убедился, что гордиться ему нечем. Фаст встретил его очень сухо и как будто гневался на его докучливость, не отрывая взора от письма, дал ему понять, что может уделить ему очень мало времени и чтобы он был краток в изложении своего дела.

«А, ты вот как! — подумал, вспыхивая до ушей от досады, аббатик. — Хорошо, я буду краток… пока ты сам не попросишь у меня подробностей!» — и он просто заявил, что пани Анна прислала уведомить его всевелебность, чтобы ни ее, ни ее супруга не ждали завтра вечером у краковского кастеляна.

Прелат приостановил свое занятие и обернулся к аббатику. Но в пристальном взгляде, который он устремил на него, кроме надменного изумления, ничего нельзя было прочесть.

— Прекрасно! Но почему же ваша госпожа нашла нужным сообщить мне это? — спросил он.

— Я этого не знаю, ваша всевелебность, — ответил аббатик, окончательно сбитый с толка таким неожиданным вопросом.

«Разве прелат Фаст не считает себя больше руководителем заговора, волнующего всю польскую аристократию?» — спрашивал он себя в недоумении.

Наступило молчание. Прелат продолжал смотреть на него, и, чувствуя этот взгляд, юноша стал испытывать страх. Наконец он нерешительно произнес:

— Вчера вечером приезжал во дворец князь Репнин и около часа провел с нашей пани. Поручение к вашей всевелебности графиня дала мне после его отъезда.

— И ничего не прибавила к этому?

— Ничего. Ваша всевелебнрсть изволили, не дальше как вчера, выражать интерес к этому делу…

— К какому делу? Вы, кажется, позволяете себе приписывать мне соображения, которые я не уполномочивал вас приписывать мне, — строго заметил прелат. — Надеюсь, однако, что плодами своей развязной фантазии вы ни с кем не делились?

— Неужели ваша всевелебность считает меня способным на такую гнусность, как злоупотребление милостью ко мне?

— Нет, но вы легкомысленны и не умеете сдерживать свое воображение, а это — большой порок в нашем звании. И вы должны избавиться от него, если желаете внушать доверие. Учитесь угадывать чужие мысли, не останавливаясь над развитием собственных измышлений, особенно, когда они приятно щекочут ваше воображение. Помните, что только таким образом обретете вы умение проникать в суть вещей и избегнете того, чего ничего нет хуже на земле — злорадства врагов над вашими разочарованиями.

Аббатик все ниже и ниже опускал голову. Проницательность прелата в одно и то же время и сокрушала, и восхищала его. Вот что называется искусством читать в сердцах! А он-то, глупец, мнил себя мастером этого дела!

— Что скажете вы еще? Были в монастыре? — спросил, помолчав, прелат. — Видели настоятельницу?

— Видел. Она наотрез отказалась исполнить желание нашей ясновельможной пани. Боится возбудить против себя неудовольствие русского посла и княгини Чарторыской.

По губам прелата скользнула усмешка.

— Она — женщина умная и понимает свои обязанности. Ей прежде всего надо заботиться о спокойствии и выгодах своей обители, а Чарторыские в настоящее время могут быть полезнее, чем Потоцкие, — значит, надо снискивать их протекцию. Вы, кажется, не можете хорошо уяснить себе значение моих слов? — прибавил он, замечая недоумение слушателя.

— Позволю себе почтительнейше заметить вашей всевелебности, что пани Анна обратилась к настоятельнице с просьбой спасти Розальскую от схизматика, намеревающегося жениться на ней и для этого обратить ее в свою веру, — вымолвил аббатик.