Перед разгромом
Шрифт:
«И ты называешь это настоящей любовью?» — думала с горечью ее наперсница.
Но вслух она своих замечаний не высказала. Слишком опытная была она и знала людей, среди которых вращалась, чтобы высказывать то, чего они ни понять, ни оценить не могли. Все здесь думали и поступали, как княгиня Изабелла, все смотрели на любовь как на развлечение, и выбирали себе любовников с целями, ничего общего с любовью не имеющими. Зачем же требовать от этой душонки больше того, что она в силах дать?
Слушая Изабеллу, Дукланова не могла не изумляться ее простодушному эгоизму и наивному коварству. Злоупотреблять доверием любимого человека, чтобы предавать его врагам! Выкрадывать у него для этих врагов документ, которому он придает такое важное значение, что даже и ей не обмолвился ни единым словом о его содержании! Но она даже и понятия не имеет, как это гнусно. Стоит ли ей открывать глаза на эту
У Фаста по крайней мере высокая отвлеченная цель на уме, и до сих пор средства, которыми он старается достигнуть ее через обаятельную молодую женщину, не слишком грязно пачкают ей душу. Понятовский, с которым он сначала свел ее, — человек хорошо воспитанный и одарен известной деликатностью сердца; благодарность к женщинам, подарившим ему хотя бы минуту счастья, всегда удержит его от пошлости и бестактности. Что же касается до русского посла, то пани Дукланова должна была сознаться, что сама питает к нему поистине непонятную слабость, и осуждать порученную ее попечениям молодую женщину за любовь к этому замечательному душевными свойствами человеку она никак не может. Изабелла инстинктом влюбленной сознавала это, и это обстоятельство связывало этих двух женщин, столь различных по общественному положению, летам и воспитанию, сильнее всяких родственных уз.
— По какому поводу моя пани заговорила сегодня про меня с князем? — спросила Дукланова.
— Ах, да ведь я не успела рассказать вам и десятой доли из того, что узнала сегодня ночью! Мы с князем разговаривали не про одну нашу любовь; когда рассветало, он предложил мне выйти прогуляться в дворцовый сад и провел меня туда какими-то таинственными проходами. Чудо, как было интересно! Я дрожала от страха, чтобы из темноты не выскочило на нас какое-нибудь чудовище и чтобы земля не разверзлась под нашими ногами, и прижималась к нему, а он смеялся и уверял, что никогда еще не был так счастлив! Очень-очень было весело, никогда не забуду я этой ночи! Он смеялся и уверял, что никогда еще не был так счастлив! И вдруг мы очутились в саду! Начинало показываться солнце, птички пели, цветы благоухали, кругом было тихо и спокойно. Вот тут-то, убедившись, что, кроме птиц и бабочек, увивавшихся вокруг роз, нас подслушать некому, князь рассказал мне преинтересную историю со страшными и любопытными приключениями, с героем которой, русским офицером Грабининым, он познакомился вчера утром.
— Грабинин? — с волнением переспросила Дукланова.
— Да, фамилия этого офицера — Грабинин. Он явился к князю как к русскому послу за советом, помощью и заступничеством. Положение его ужасно! Представьте себе, он влюбился к жену своего соседа по имению и похитил ее! Долго искали они пристанища в каком-нибудь захолустье Польши и нигде не могли найти надежное убежище. Увезти ее к себе в Россию нечего было и думать — там на этот счет очень строго, и жить с чужой женой просто невозможно. Ему, разумеется, хочется жениться на ней. Но как это сделать? У православных еще труднее получить развод, чем у нас. Между тем на каждом шагу неприятности, затруднения, страх быть настигнутыми оскорбленным мужем, одним словом, положение ужасное! Ничего больше не оставалось, как бежать за границу и жить где-нибудь вдали от света и от общества. Но для этого нужны средства. У русских закон против эмигрантов очень строг — их имения конфискуются в казну, и они теряют право когда-либо вернуться на родину. Однако Грабинин и на это решился. Но надо продать имения, которые у него в различных концах России, а куда деть подругу, пока он будет хлопотать об этом? Кто-то посоветовал им поселиться в Варшаве, кактв большом городе, где всегда живет множество иностранцев и не так строго относятся к паспортам, как в России. Вот они сюда и приехали, поселились в Уяздове, у какой-то еврейки, выдавая себя за русских ремесленников. Все было бы хорошо, если бы им не вздумалось прогуляться рано утром в Лазенковском парке и если бы на их беду после ночи, проведенной с любовницами, королю не вздумалось освежиться утренней прохладой. Вы догадываетесь, что произошло дальше? Ну, одним словом, это — та самая таинственная незнакомка, которую теперь так усердно разыскивают по городу и окрестностям, по приказанию короля. Его величество с ума сходит по новой красавице, прельстившей его тем, что она убежала от него, как сумасшедшая, при первой его попытке заговорить с нею. Можно себе представить, что должен переживать ее возлюбленный! У него нет никакой возможности защитить ее от нападений
короля! Вне себя от отчаяния, Грабинин решился на последнее крайнее средство: во всем открыться русскому послу и просить его защиты. И хорошо сделал! Мой князь так добр, так великодушен, так понимает его положение…— Но для чего же рассказал он вам все это? — дрогнувшим от волнения голосом спросила Дукланова.
Княгиня вспыхнула при воспоминании сцены ревности, предшествовавшей рассказу о любовных похождения Грабинина, и передавать об этом ей вовсе не хотелось.
— Он всегда откровенен со мной, а в этом случае я могу оказать ему большую услугу: я предложила ему приютить в нашем дворце эту несчастную. У нас ее никому не найти, полиция не посмеет обыскивать дворец князя Адама Казимира Чарторыского. Князю же мое предложение пришлось по сердцу, особенно, когда я сказала ему, что буду просить вас взять эту молодую женщину под ваше особое покровительство и поместить ее под видом родственницы в ваших комнатах. Ведь вы мне в этом не откажете, не правда ли?
— Когда же князь желает, чтобы я взяла к себе эту молодую женщину? — отрывисто спросила Дукланова.
— Чем скорее, тем лучше. Положение ее чрезвычайно опасно, и каждую минуту можно ждать скандала. Грабинин влюблен в нее без памяти и на все пойдет, чтобы защитить ее от насилия, а между тем оба они из-за любовной авантюры в таком положении, что сам князь не может явно выступить их покровителем. Он надеется выпросить им со временем прощение у императрицы, но когда-то это еще будет! А пока надо как можно скорее спасти их от любовного каприза Понятовского.
Как всегда, когда Изабелле случалось упоминать имя своего бывшего царственного любовника, ее лицо исказилось злобой и на губах появилась презрительная усмешка. Со свойственной женщинам логикой, она глубоко ненавидела короля и желала ему всякого зла за то, что он надоел ей и что она бросила его для другого.
Однако роман Грабинина не заставил ее забыть и о другом не менее важном деле, и она стала просить Дукланову скорее отвезти прелату тот документ, который она ей доверила на хранение.
— Ведь я, собственно, для этого и прибежала к вам, прежде чем зайти к себе, да вот заболталась и забыла самое главное. Надо, чтобы его всевелебность получил эту бумагу непременно сегодня и как можно раньше, пока весь дворец будет спать, и никто не узнает, куда вы ездили. Скажите ему, что у меня не было покоя, пока я не исполнила его приказания, что угодить ему — моя первая забота в жизни, что я бесконечно счастлива, что мне удалось найти эту бумагу и взять ее для него и что все эти удачи я приписываю его святым молитвам… а также и счастье быть любимой таким честным человеком, как князь! Подумайте только разве я могла бы с чистой совестью предаваться этой любви, если бы его всевелебность не выпросил у святого отца мне разрешение на это? Ведь мой бедный князь — схизматик, его ждут на том свете адские мучения. О как трудно жить на свете с чувствительным сердцем! Каким волнениям, каким искушениям подвергаешься на каждом шагу! Как я завидую тем счастливцам, у которых достаточно силы воли, чтобы отвернуться от грешного мира и искать спасения от дьявола за монастырской стеной!
XXIX
Солнце было уже высоко, когда княгиня Изабелла вышла из помещения своей резидентки. Та, проводив ее до спальни и уложив в постель, прошла в сад и долго прогуливалась там по тенистой липовой аллее, перебирая в уме впечатления далекого прошлого, бурной волной нахлынувшие ей в душу от известия, сообщенного ей княгиней. При мысли о встрече с внуком человека, который погубил из-за нее всю свою жизнь, и за любовь к которому она заплатила муками, чувство радостного возбуждения заставляло ее сердце биться так, как, бывало, в то время, когда оно билось только для ее возлюбленного юных лет. Наконец-то ей представится случай доказать ему свою признательность.
«Ты видишь, как я счастлива сделать что-нибудь для одного из твоих близких! Ты видишь, что это — первая счастливая минута для меня, с тех пор как меня оторвали от тебя, с тех пор как нанесла такой жестокий удар твоему полному ко мне любви сердцу!» — воскликнула она в экстазе среди тишины ясного душистого утра, забывая, что тот, к кому она обращалась, не может слышать ее, что прах его давно покоится далеко отсюда, а душа витает в недосягаемых пространствах.
Она рассказала ему, как терзалась отчаянием и раскаянием, когда ее, почти обезумевшую от горя, увезли от него, как она с каждой минутой убеждалась все больше и больше, что счастье для нее без него немыслимо, что ни разлюбить его, ни забыть она не в силах, что время только разжигает ее любовь к нему и ненависть ко всему остальному на свете. Только в муках за него и находила она отраду.