Перед разгромом
Шрифт:
Напрасно испробовал все средства возбудить в ней, если не любовь к себе, то по крайней мере жалость несчастный Джулковский, тщетно последовал он совету близких и отвез ее в дальний монастырь для исправления от грешной страсти к проклятому москалю Грабинину. Там принялись истязать ее душу и тело с фанатизмом ревнителей неприкосновенности римской церкви, там она уже ни в ком не встречала даже и тех проблесков жалости, от которых не мог воздержаться влюбленный в нее муж; там все были неумолимы к грешнице, осквернившей себя любовной связью с еретиком, и, не дозволяя даже на минуту отдохнуть от нравственных и физических мук, заставляли ее молить о смерти как об избавлении.
Молитва ее была услышана: здоровье ее пошатнулось, и она впала в бесчувственное состояние, перед которым ее
Припоминая эту бешеную скачку и последовавшие затем события, приезд на хутор среди непроходимых лесов и разговор с Джулковским, которому она поклялась повиноваться до конца жизни, под одним условием, что он забудет, что был когда-то ее мужем, она взывала к возлюбленному так страстно, точно он перед нею и слышит ее:
«Владимир, Владимир! Ты знаешь, что осталась верна тебе, что радовалась мукам за тебя! Ты знаешь, что мне стоило бы только притвориться, что я разлюбила тебя, чтобы воспользоваться всем, к чему все стремятся и считают счастьем: почетом, деньгами, свободой! И ты знаешь, что я обрекла себя на истязания для того только, чтобы повторять, что люблю тебя и всегда буду любить. Ведь у меня ни разу не шевельнулась в сердце жалость к моему мучителю, и я радовалась каждому его вздоху, каждой слезе, глядя, как он на моих глазах изнемогает от ревности и любви. Ты знаешь, что в продолжение многих-многих лет у меня не было другой отрады, как мучить его ненавистью и презрением? Жить одной только местью, без надежды на свидание с тем, за кого мстишь, ничего про него не зная — это ужаснее всего на свете! Это растлевает душу!»
Много лет провела она под гнетом этого чувства, мучаясь сама и терзая других. И вдруг случилось нечто за тысячи верст от того места, где она влачила жалкое существование озлобленной отшельницы, и это таинственное нечто в одно мгновение изменило все ее внутреннее существо, целительным бальзамом разлилось по ее наболевшему сердцу, разбудило в ней сострадание и нежность, вызвало на ее глаза слезы любви и прощения. Всем своим существом поняла она, что ее милый не страдалец больше, и приказывает ей всем простить и примириться с Богом и с людьми. То, чего она жаждала столько лет, свершилось: он, ее возлюбленный, был возле нее и указывал ей на небо. От этого сознания таяла и расплавлялась мертвящая ледяная глыба, давившая ей сердце, и впервые, с тех пор как они расстались, упала она на колена и молилась без злобы и отчаяния, с любовью и упованием о соединении с ним.
Поднялась она с колен умиротворенная, просветленная и прошла на половину своего мужа, Дуклана Джулковского, чтобы просить его узнать, жив ли еще Грабинин.
Джулковского так поразил спокойный тон этой просьбы, что он не задумался исполнить ее, и посланный в тот же день в Киев гонец вернулся через две недели с известием о смерти воробьевского барина.
Это известие она выслушала молча, не проявляя ни испуга, ни огорчения, и только выразила желание съездить в ближайший русский город, чтобы отслужить панихиду по православному обряду по покойнику.
И к этому Джулковский отнесся не так, как могли ожидать знавшие его ревнивый нрав: он приказал запрягать лошадей в экипаж, выбрал надежных людей, чтобы сопровождать жену, и, усадив в карету, долго стоял на крыльце, глядя ей вслед затуманившимися от слез глазами, оплакивая безвозвратно загубленную жизнь трех существ, из которых, трудно было решить, который больше страдал и который больше виновен в страдании двух остальных.
Когда Джулковская вернулась, жизнь на хуторе пошла по-новому. Господа
виделись чаще и мирно беседовали между собой. Как и раньше, она была задумчива и дольше прежнего молилась, но от прежней злобной мизантропии не осталось и следа; она начала интересоваться хозяйством и окружающими, входить в их нужды и печали, знакомиться с соседями и даже заниматься своим туалетом. На робко выраженное мужем желание представить ее супруге своего патрона и протектора, ясновельможной графине Потоцкой, она ответила согласием, и решено было по окончании полевых работ им вместе ехать для этого в Варшаву.Счастливый Дуклан Джулковский уже начал находить, что осень — прекраснейшая пора человеческой жизни и что, наслаждаясь тихими и ясными ее прелестями, можно совершенно забыть знойные и бурные ураганы лета. Но не суждено ему было долго пользоваться наступившим для него спокойствием и счастьем: перед поездкой в Варшаву он заболел и умер в полной памяти, не только простив жену, но и благословляя ее за счастье, которым она дарила его в последние годы.
«Никто не знает о том, что было между нами. Я всегда слишком любил тебя, чтобы делиться с кем бы то ни было горем, которое ты причиняла мне. Ты можешь ходить, гордо подняв голову; наша тайна уйдет со мной в могилу».
Это были последние слова Джулковского, и вскоре его вдове пришлось убедиться в их справедливости: никто здесь не знал о ее несчастном увлечении в молодости москалем, и самые близкие к Дукланову люди приписывали ее продолжительное отсутствие из дома мужа таинственной болезни, которая требовала лечения в чужих краях.
Вот о чем вспоминала пани Дукланова, прохаживаясь по липовой аллее в дворцовом саду, в достопамятное утро, перед тем как ехать исполнять поручения княгини Изабеллы.
Через полчаса она, совсем одетая, села в экипаж и поехала к прелату Фасту.
Не было еще семи часов, когда ему доложили о приезде резидентки княгини Изабеллы. Он уже давно сидел за работой и приказал немедленно ввести пани Дукланову в кабинет. Произнося эти слова, он не отрывался от работы и продолжал писать даже тогда, когда дверь за его спиной растворилась и вместе с шуршанием шелковых юбок в комнату ворвалась струя духов, составлявших и в то время непременную принадлежность каждой элегантной женщины.
Пани Дукланова не побоялась нарушить занятие, в которое был погружен прелат, и, подойдя к его креслу, молча положила на стол перед ним вынутую из кармана бумагу. Прелат взял ее слегка дрожащей от волнения рукой и стал читать. Стоя за его креслом, она не могла видеть его лицо, но по его молчанию да по движению его пальцев, все крепче и крепче сжимавших бумагу, ей можно было бы догадаться о важности этого документа даже и в таком случае, если бы содержание его не было известно ей. Перечитав его раза два, прелат сложил его, сунул в один из ящиков бюро, запер особым ключом и повернул к посетительнице взволнованное лицо с искрившимися от затаенной радости глазами.
— Поблагодарите вашу пани, Дукланова. Она исполнила мое приказание лучше и скорее, чем я ожидал. Но что же вы стоите, моя пани? — поспешил он прибавить, указывая на кресло рядом с бюро. — Садитесь, расскажите мне, как все произошло и каким образом нашей княгине удалось достать этот драгоценный документ?
Дукланова передала ему все то из рассказов своей госпожи, что нашла нужным, ни словом, не обмолвившись о Грабинине и поручении, данном ей к последнему.
Прелат слушал ее с благосклонным вниманием и каждый раз милостивым движением руки просил не торопиться уезжать, когда она хотела подняться с места, чтобы дальше не беспокоить своего собеседника и не отнимать у него драгоценного времени.
— О, я уже с самого раннего утра перестаю принадлежать себе! Для работы у меня ночь. Вы сегодня не первая навещаете меня, а теперь каждую минуту надо ждать кого-нибудь. Да вот, слышите? — прибавил он с улыбкой, указывая по тому направлению, откуда раздался звонок. — Не торопитесь покидать меня, надо узнать, кто приехал.
По коридору раздались шаги, дверь приотворилась, и Беппо доложил о приходе аббата Джорджио.
— Хорошо, пусть подождет. Это — свой, — обратился прелат к гостье, когда Беппо скрылся, — мы видимся каждый день.