Пешки

— Слушай Эл, — неуверенно протянула Яританна, разглядывая резьбу на верхней перекладине, кажущуюся в лунном свете особенно подозрительной и неприветливой, — а ты точно уверенна, что знаешь, куда нам идти?

— Конечно, — травница немного задумалась. — Они всё чётко рассказали. Выйдем за ворота, по развилке налево, пройти за холм, а там увидим хуторские постройки.

— Что-то мне подсказывает, что это не те ворота.

— Ну — у-у, мы же через эти в деревню входили? Их здесь что десятки?

— Не знаю, — Танка закусила нижнюю губу и попыталась вспомнить, что же обозначают неприятные письмена, кроме криворукости писаря.

— Нефига, прорвёмся! — приобняла подругу за плечи оптимистичная Эл. Лучше думай о вечерине!

Если соотнести представления духовника о предстоящем «развлечении», её жажду там оказаться и то, как долго не появлялась на горизонте развилка, то теорема Шерня права: мысли определённо материальны.

К тому времени, как под самым входом в храм на пути показалась небольшая кривоватая дорожка, больше смахивающая на путь пьяного угробьца, успело прилично стемнеть. Дневная жара сменилась долгожданной прохладой, как-то затихли трескучие насекомые и пугливые лесные птицы. Казавшийся днём таким светлым и приветливым, подлесок погрузился во тьму, утеряв очарование гибких молодых берёз и крупных селекционных ромашек. Не успевшее толком раздаться вширь ночное светило давало достаточно света, рождая на земле кривоватые неловкие тени и пугающие холодные блики. В их свете каждый ствол, куст и травинка словно преображались, напитываясь волшебством ночи, оживали, беззвучно кряхтели и перешёптывались за спинами девушек, замышляя нечто совсем уж недоброе. Яританна поёжилась под этими невидимыми взглядами, плотнее заворачиваясь в чью-то рубаху. По голым ногам пробежал порыв странного, почти ледяного ветра, скользнул вверх по бедру, зарываясь под одежду и впивая свои когти в грудь.

— Тан, что встала? Пойдём! — приветливо крикнула травница, протягивая подруге перепачканную травой ладошку и помогая взобраться на неожиданно крутой холм.

Уже само его появление было для духовника подозрительным. Не было в нем подкупающей покатости естественных образований, торчащих старых сучьев или вольготных звериных нор. Крутой и длинный, он неприятно напоминал, занесённые дёрном развалины заброшенного дома или заваленную неизвестными вандалами ограду могильника. Возможно, тому виной были профессиональные издержки, только Чаронит затрясло от знакомых ощущений.

— Да — а-а уж, — разочарованно протянула Алеандр, вглядываясь в открывающийся вид и постукивая себя по озябшим плечам.

Глубокая чашеобразная долина, утонувшая в густом, как сметана, черноватом сумраке, больше напоминающем оседающий дым, больших надежд не внушала. Где-то на её дне едва просматривались нелепые постройки. Кособокие хлипкие зданьица были разбросаны небольшим группками, создавая подобие маленького квартала в кольце неглубокого рва. Лунный свет пятнами вырывал детали крыш и макушки каких-то деревьев, не предавая пейзажу особого уюта. Других признаков света не было. Кто бы ни жил на этом печальном хуторе, вкусы у него были весьма экзотичными.

Девушки переглянулись, сходясь в своих оценках предстоящего места вечерины.

— Может, ну его? — с надеждой поинтересовалась духовник, без энтузиазма разглядывая покосившийся загон для скота.

Венкозавр в который раз сполз со лба и повис на ухе, перекрывая обзор. Девушка раздражённо попыталась вернуть его на законное место, но коварная корявина скользнула по носу и погребальным венцом улеглась на плечи.

— Мы ж столько сюда шли… — до последнего не хотела соглашаться травница, больше уговаривая себя, поскольку отсутствие на посиделках остального народа её порядком насторожила. — Давай, хотя бы глянем, может, не туда свернули. Пробежимся вниз…

— Сделаем круг и вернёмся спать?

— Тан! — раздражённо пихнула локтем духовника Эл.

— Ладно, — недовольно буркнула Танка, поправила на плечах венок и затянула на поясе рубашку. — Вперёд и с песней?

* * *

Мениск снова начал ныть, подёргивая ногу до самого бедра и распространяя неприятное покалывание в напряжённых мышцах. Боль находила волнами, губя на корню любые попытки рассуждать здраво, затмевала даже постоянно присутствующий на втором плане набор базовых заклятий и снова исчезала. Это был определённо дурной знак, не предвещающий ничего хорошего. Прислушаться бы к мениску, вернуться в обжитую комнату или уютно свернуться калачиком под ближайшим кустом и дать долгожданный отдых усталому телу. Знаки на то и существуют, чтобы своевременно отвращать людей от занятий малоприятных и совсем уж неперспективных. Вот только Араон Важич не верил в знаки, не полагался на интуицию и избегал любых проведений. Он полагал себя современным чародеем и не разделял увлечений всяческими реакционными веяньями с чтением тайных знаков и толкованием сновидений. А посему и не связывал периодические боли застарелой травмы с совершенно профессиональным пониманием неизбежного провала.

Ощущение затаившегося в алгоритме просчёта неотступно следовало попятам, вгрызаясь острыми корявыми зубами в мозг. Арн потёр пальцами ноющие виски, пытаясь справиться с приступом зарождающейся мигрени. Что-то шло не по плану, но мужчина никак не мог понять, что именно. На первый взгляд, задача перед ними стояла предельно простая и не требовала особых дарований от не самой сильной группы подмастерьев. Всего лишь отловить умруна на старом урочище, образовавшемся на месте заброшенной испытательной базы имперских нежитеводов.

Уж каждый год группы Мастеров — Боя и рисковые чародеи — одиночки стригут две — три твари в сезон, а от умрунов всё спасу нет. Будь Совет Мастеров понастойчивее, давно бы следовало стребовать с князя финансы, да закупорить точку выхода тёмных эманаций раз и навсегда. Только кому это нужно? Часами выстаивать в душных коридорах княжеской резиденции; бить поклоны мелким чиновникам; строчить нескончаемые отчёты, заявления и заверения; таскать подачки и презенты радникам, не имеющим и начальных представлений о чарах; искать добровольцев на унизительных условиях и мизерной оплате рисковать своими шеями…. Куда проще платить условленную сумму за челюсть умруна добровольцам и гонять за бесплатно несмышлёных подмастерьев, едва отличающих зомби от упыря.

А умруны? А что умруны — полуразумная нечисть, самозарождающаяся в местах особого скопления тёмных чар или концентрации остаточных заклинаний. Она и питается в большинстве своём этим же излучением, лишь изредка подгрызая того сего прохожего из особо беспечных. Не то чтоб от них уж совсем проблем не было: скот пропадает, угробьцев жрут, людей калечат, чарами тёмными фонят, что любой артефакт зашкаливает. Рядом с ним любой некромант может по городу прогуляться и не будет особо для стражи отсвечивать. Вроде и полезно таких тварей бить, от соблазна всяким диссидентам под прикрытием амулетов чернокнижием баловаться, только что радости в расправе над умруном. Тощий синюшный урод, прилично смахивающий на заморённого лысого человека, покрытого вязкой слизью, может лишь в землю уходить, когтями размахивать, да крокодильими челюстями щёлкать. Убить его дело не сложное, слишком не сложное…

Молодой чародей завистливо вздохнул: самые талантливые практиканты сейчас с наставником Кренцовичем отлавливают в Птиче личинок ктулху. Широкая деятельная натура Арна требовала сложных задач, простора манёвров и безусловной важности заданий, желательно в мировом или, на худой конец, национальном масштабе. От простых задач настрой младшего Важича сходил на нет, а и без того не самый лёгкий характер стремительно портился, грозясь излиться своей врождённой энергичностью на ни в чём не повинное окружение. Зная особенности собственного нрава, Арн не поленился заранее составить план, снабдив его всеми возможными отступлениями и изрядно усложнив любое действие, несколько раз за день гонял зелень, вырабатывая необходимые рефлексы и даже, к вящему ужасу для самого себя и парней, прочёл лекцию о нетрадиционных способах умерщвления умрунов. В угоду тлетворной тяге усложнять себе работу новоиспечённый куратор уж исхитрился самовольно изменить задание, заменив простое убийство отловом и натаскиванием парней, но всё равно не мог избавиться от внутренней неудовлетворённости.

Сомеш громко заворочался в своём укрытии так, что слышно было даже с другого края площадки. Важич едва не заскрипел зубами от досады: он всё предусмотрел, рассчитал ненавистные поля, выбил почти новые связки амулетов, а дурная зелень портит всё на корню. Арн не принадлежал породе терпеливых и чутких руководителей и был готов собственноручно придушить дурных подмастерьев, если по их вине сорвётся затеянная афера с отловом живого умруна. Команда ему досталась по — своему сложная. Тот же Сомеш совершенно не умел пользоваться головой, бросаясь на всё и вся, как бык на красную тряпку, но делал это как-то без особой храбрости, скорее из жестокости. Гераним, напротив, лез на рожон исключительно из чувства безнаказанности и почти детской лихости, не получив пока ни разу приличной отдачи. Дарисун же в своей осмотрительности и щепетильности почти доходил до трусости и брезгливости, не проявляя особого рвения к практической части предмета. Но тяжелей всего приходилось с Навьевым: парень не признавал над собой никаких авторитетов и в грош не ставил приказы. Арн серьёзно подозревал, что с ним открыто не конфликтуют в основном из-за дурной репутации и высокой вероятности получить в зубы на откровенное хамство. Верный приятелю Самойлов и в этом не отставал от бунтаря, хотя и не дотягивал до своего кумира, оставаясь злобной, но очень преданной шавкой. Шавок Важич не любил. По сути, младшему Мастеру из его подопечных никто особенно и не нравился,