Пленная Воля

Падучие звезды

На истерзанной постели Ты уснула близ меня; Есть предел, но нет нам цели: Мы горели и сгорели В предрассветных безднах дня. Жадно жаждали друг друга, Жизнь объяв одним огнем: Зной иль холод, дождь иль вьюга, — Но из пламенного круга Мы живыми не уйдем. Так, блеснув улыбкой томной Сквозь надземные сады, Безнадежны и бездомны, Угасают в бездне темной Две падучие звезды.

Внушение

Под строгой роскошью вечернего наряда, Под белой свежестью незримого белья, Напрасно ты таишь от ищущего взгляда, Что видел иль не видел я. Среди гостей изысканных без толку, Пока шоферы мерзнут на дворе, Я предаюся втихомолку Нас опьяняющей игре. Сквозь мягкий шелк, сквозь бархат гладкий, Под кружев пенистой волной, Ты вся теперь от лба до пятки Обнажена передо мной, И, взгляд мой пристальный встречая В тени полузакрытых вежд, Своих не чувствуешь одежд, И робко ждешь меня, нагая. Я не сажусь с тобою рядом И не коснусь твоей руки, Но издали ласкаю взглядом Волос живые завитки; Вдоль стройных ног рукою смелой К тебе прокладываю путь; А под сорочкой снежно-белой Целую трепетную грудь. Внушенью властному покорна, Под лаской дальних уст — она, Как громкий вопль из бездны черной, Безвольно ввысь устремлена. Безмолвно я вонзаю взоры В уста, раскрытые для слов… А руки, руки, точно воры, Уже дошли до тайников… Нет двух путей к земному раю; И чтоб вкусить его плодов, Я жалом острым проникаю К устам раскрытым — не для слов. А ты, колени размыкая, В моих глазах свой видя пол, Сидишь вдали, совсем чужая… И, громко вскрикнув, чашку чая Роняешь — вдруг — на пол.

Загадка

Ты ждешь меня, раскинув руки, Белея в зыбкой полумгле, И кудри, легкие, как звуки, Волною вьются на челе; То уплотняясь, то редея, Тебя окутывает мгла: Нога змеится, точно шея, Тонка, упруга и кругла; Изгиб руки — изгиб колена; На потемневшей простыне, Колеблясь, как морская пена, Ты зрима и незрима мне. Я пальцы длинные целую, Быть может, рук, быть может, ног… Никто загадку их немую Мне разгадать бы не помог… И в темных чарах смутной мари Кружась, как листья на воде, Округлость двух я полушарий Ласкаю — и не знаю: где? Кругом обманны стали дали, Обманны тени в терему: К каким губам твои припали Мои уста — я не пойму… И вот, смирилась ты без гнева, И отдалась, лелея боль… Но отдалась ли королевой? Иль так отдался бы король?..

Царица

Когда походкою небрежной, Среди рабов, склоненных в прах, Проходишь ты, моя царица, Легка земле, как ветке птица, Нежней фиалки нежной, Пышнее роз в твоих садах, И мы, очей поднять не смея, Дрожим, оковами звеня, — Не все ль равно, что пред народом Вельможа гордый мимоходом К земной коре, как змея, Пятою пригвоздит меня? Не все ль равно, что смех победней Над тем, кто скован и кто слаб, И шутка звонче в свите пышной? Всех незаметней, всех неслышней, Среди рабов — последний И самый я ничтожный раб. Не взглянешь ты, презрев забаву, Туда, где я в пыли простерт, Не дрогнут длинные ресницы: Но разве гордостью царицы Не я один по праву Господства царственного горд? Ты помнишь ночь, томимую грозою, Раскаты грома в темных небесах И быстрый блеск зарниц над бездной дальней? Потух ночник в просторе вдовьей спальни, И был один с тобою Немой, и властный, и незримый страх. Он был один. Потом нас стало двое. Звенящий плач оков был мощно заглушен Раскатами грозы и ревом бури дикой. Ты встретила меня без жеста и без крика, И лишь в глазах — живое Отчаянье тревожилось: кто он? И был ответ мгновеннее вопроса: Я силой покорил враждебную мне плоть, И вопля возмущения иль боли Никто не услыхал и не услышит боле. Но злобно мстя, как осы, Ты болью мощь мою пыталась побороть. Я плотью овладел, холодною, как камень, Безмолвною, как храм, где замер гимн былой, И — новый властелин — затеплил я лампады, И в темной глубине, за тайною оградой, Зажег в нем яркий пламень Костром негаснущим под мертвою золой. Я подчинил тебя не натиском могучим; И пусть насилием я в плоть твою проник, Но ласкою настойчивой и властной Извлек я из нее, как из скалы бесстрастной, И алчущий и жгучий, Любовной похотью отравленный родник. И лишь когда ты вздохом отвечала — И страх, и гнев, и боль свою забыв, — На каждое мое прикосновенье, И, трепеща в блаженном исступленье, Меня сама искала И был смирен твой алчущий призыв, — Я хмель господства ощутил впервые; Я сладострастие как царский жезл вознес И дух свой приобщил жестокой тайне власти. Бичи позорные пусть рвут меня на части, Ярмо пусть клонит выю, — Ты раны свежие залижешь мне, как пес.

Кольцо любви

Я выбрал вас, случайные подруги, Душой не связанной ни страстью ни любовью, Душою радостно-внимательной к игре. Тела свободные сплелись — слилися в круге, Земля, усталая от жатвы, стала новью, И мир, как в первый день, глядит в лицо заре. Я выбрал вас и сам я избран вами — На день, на час, на миг — но прихотью согласной, Тройною прихотью друг другу чуждых тел. Кого к кому влечет — едва мы знаем сами, Мы веселы, мы юны, мы прекрасны, И каждый двух других желать умел и смел. Мы сблизили уста, и руки, и колени, Сплетающихся тел не различаем ныне, Но каждый в двух других продолжен вновь и вновь. Сомкнулося кольцо, влекущее к измене Богов, смеющихся над собственной гордыней, Любовников, отвергнувших любовь. Мы сладострастием наполнили три чаши, Друг к другу жадными приникли мы устами, И к полу чуждому любой нам путь открыт. Одним желанием горят желанья наши, И тело каждое меж чуждыми телами Блаженство равное приемлет и дарит. Я отдаюсь — кому из вас, не знаю, Не знаю, кем мгновенно я владею, Как чашей круговою на пиру. Как вы, не горестно, не жалобно вздыхаю, Не ревностью истерзанный бледнею, Но доласкав, доласканный, замру. С одной из вас, вдвоем, мне было б жутко: Владел бы я тобою безраздельно, И лишь твою изведал бы я власть; Твой лик в моей душе, тревожно-чуткой, Блеснул бы, точно цель над радостью бесцельной, И сладострастие он превратил бы в страсть. Но три желания, как три цветка, сплели мы, И вихрем ласк и схожих и различных Тройную чувственность замкнули в быстрый круг. Бесскорбной нет любви, ни страсти — утолимой; Но я делюсь лишь прихотью безличной С безличной прихотью неведомых подруг.

В буднях

Прикован к будням, — не иначе Живу я, чем толпа живет, И все же в ней я самый зрячий, Хоть только скромный книгочет. От сел забытых до столицы Сомкнулся тесный хоровод, И всюду сдвинулись границы, И всюду низок небосвод; И те же всех терзают муки, Волнует страсть, гнетет печаль; И стали очи близоруки С тех пор, как близкой стала даль. Мой глаз привык к иным просторам, И там, где всё — один намек, Я уловил привычным взором В теснинах дней незримый рок; И дальнозорок, чуткомыслен, Читаю тайнопись времен, Где путь неведомый исчислен И мир безбрежный отражен. Но круга я не размыкаю И от толпы не отхожу: Пока последних тайн не знаю, Того, что знаю, не скажу.

Ненужная жизнь

Я возвратился из дальних странствий: Все тот же город, все тот же дом. Так просто будет в былом мещанстве, Как в старом кресле, забыться сном. Не надо мыслей, не надо воли, В привычке каждой — ярмо и кнут. Покорны люди воловьей доле И жвачку жизни жуют, жуют. Все отцветает — один не вядок Цветок, таящий не мед, а лед; От века имя ему — порядок, И для безумцев оно — расчет. От зорь рассветных до зорь вечерних Нам светит солнце, и ночь темна; И с тем, кто принял венец из терний, Мы кубка жизни не пьем до дна. Мой час размечен, мой шаг размерен, И дни мелькают, как частокол. Везет коляску не конь, а мерин, И пашет землю не бык, а вол. Рассудок трезвый, как страж гаремный, С души и сердца не сводит глаз. Так просто будет, как жизнь — никчемный, О жизни прошлой забыть рассказ.

Игрушка

Мальчик в куртке и береге — Ручки пухлы, как щека, — Мчит в игрушечной карете Неживого седока; Семенят-топочут ножки, И головкой вертит он В такт веселенькой окрошке Из мелодий всех времен; То налево, то направо Он описывает круг, Прихотливою забавой Заполняя свой досуг; И не знает, что шарманку И карету — вместе с ним — Гувернантка-англичанка Завела ключом одним; Что, игре отдавшись, дети Не заметят скрытых пут, И судьбы своей на свете Лучше кукол не поймут.

Дон-Жуан

То бунтарь, то витязь Божий Без меча и без креста, Всюду был он лишь прохожий, Здесь на дьявола похожий, Там похожий на Христа. Вечно юн и вечно светел, Быстр, изменчив и шутлив, В мире мира не заметил, Точно в нем лишь женщин встретил И не жил, не полюбив. Что сверкало и горело Переливчатым огнем В сердце пылком, в сердце смелом, И влекло живое тело Ослепительным путем? И какой мечтой напрасной Одержим и осиян, Расточал он ежечасно Все соблазны страсти властной, Каждой женщиною пьян? Или в нем незримым чудом Воплотился и возник, Дважды мир, влекущий всюду — К целомудрию и к блуду, — Женских душ двоякий лик?

Магдалина

Призывной тайною порока В провалы темные влекома, Каким огнем ты сожжена, Солнцеволоса, лунноока, Желанна всем и всем знакома, Не мать, не дева, не жена? В других таящегося блуда, В тебе ли алчущего пола Ты соблазненная раба? Иль сердце вечно жаждет чуда, И до незримого престола Дойдет немолчная мольба? Когда протягиваешь руки, И размыкаются колени, И груди жадные тверды, — На миг, от встречи до разлуки, Испепелишь ли всех томлений В душе нестертые следы? Иль нам неведомою жертвой Влекома к цели нам незримой, Как солнца луч в грязи чиста, Над правдой нашей, правдой мертвой, Блеснешь лампадой негасимой У ног воскресшего Христа?

Из сборника «СТИХОТВОРЕНИЯ» (Петроград, 1916)

Посвящение

О если б были справедливы на небе рок и судьбы тут, и оставались вечно живы хоть те, кого любовно чтут, имели б в мире оправданье и смерти непрощенный грех, и недостойные страданья, и незаслуженный успех. Но ты, мгновенная подруга бесследно проходящих лет, в часы труда и в миг досуга мой цвет земной, мой звездный свет, уйти забытою не можешь, совсем исчезнуть не должна, и расцветет на смертном ложе твоя бессмертная весна. Судьба безжалостная ляжет меж нами черною межой, но душу, пламенея, свяжет потомок дальний и чужой с твоею, нежно озаренной, сквозь лик пленяющий в былом, моей любовью незаконной, моим непризнанным стихом.