Пленная Воля

Женщина

Ослабела как на луке Мощной воли тетива, И бессильно виснут руки, Меркнут яркие слова, И того, что ныне стало Милым сердцу иль уму, Мне в покорности усталой Не добыть уж самому. Я в углу сложил доспехи — Панцырь, щит и ржавый меч, — И стою, считая вехи По пути возможных встреч. И проникнут мягкой грустью, Грустной жалостью к себе, Как река теку я к устью, Покоряяся судьбе. И в бессилии отрадном Я мечтаю на заре О владыке беспощадном, О царе-богатыре, Кто придет, блестя очами, И решителен и смел, С крепким луком за плечами И с колчаном острых стрел, И добыть меня захочет, — Что захочет, то свершит, — Лук натянет, меч отточит, И небрежно вскинет щит, Всех повергнет, всех рассеет, И в борьбе ценя борьбу, Изнасиловать сумеет Покоренную рабу. И мечтать мне так отрадно О чужой и злой любви, Об очах горящих жадно, Об огне в чужой крови, И так сладко покориться И победы не желать, Не чужой любви добиться, Но чужой добычей стать.

Цветок

В недрах влажных, где творится Поколений длинный ряд, Где сливаются все лица И безличен их обряд, Жизни прошлой, жизни пышной Семя новое гниет И незримо и неслышно Мглу пронзит и расцветет, И чем ярче пламя было, На котором мир сгорел, И чем больше бездна скрыла Мертвых чувств и мертвых дел, И чем времена ненастней И бурливее струя, — Тем нежнее, тем прекрасней, Тем роскошней буду я. Посреди цветов случайных Неслучайно я взойду, Воплотив два дара тайных: Аромат и красоту; Все усилья презирая Утонченною душой, Я склоню, благоухая, Перед бурей венчик свой; И надменно безоружен В блеске дня, во тьме ночей, Буду я земле ненужен, — Чем ненужней — тем милей.

«Лунным светом осияна…»

Лунным светом осиянна, Целомудренно-тиха, Ночь, стыдливая Сусанна, Тайно жаждет жениха. И земля на брачном ложе Разметавшись в полусне, С лаской девственно-пригожей Улыбается луне. Всюду ложь мечты обманной И желанье верить лжи… Вот мелькнут в дали туманной И царица и пажи… Я служу ей, рыцарь верный, Неизменно, много лет, Для любви моей безмерной На земле желаний нет. Мне не страшен подвиг трудный, Безответность дорога; Сладострастья трепет блудный Ненавижу, как врага. Ей молюсь я, как Мадонне, И, поверив до конца, Вижу: там, где мгла бездонней, Два сливаются лица. Вижу: снова чуждым взглядом, В полумраке, у огня, Где два кресла дремлют рядом, Вы встречаете меня… Мысль тревожная двоится… И пока на вас смотрю, Жаждет рыцарь, чтоб царица Предпочла его царю.

«На скамьях унылых сквера…»

На скамьях унылых сквера Пары вытянулись в ряд… Небо серо, платье серо, Речь тускла, и бледен взгляд. Вдоль реки, где мгла струится И дневной спадает жар, Протянулась вереница Повторяющихся пар. За заводом, в травке хилой, Где скрипя прошли возы, Над болотистой могилой Льнут к косынкам картузы. В каждой хате, в каждом доме, Раздвигая темноту, На коврах иль на соломе Вижу бледную чету… В мыслях тайных явь творится: И нежданный гость теперь Незамеченный стучится К вам в незапертую дверь.

«Звуков резких сочетанье…»

Звуков резких сочетанье, Скрип наточенных ножей, И жеванье, и глотанье, И невнятный гул речей. Звон посуды, залпы пробок, Струн назойливый напев, Нежный шепот и бок о бок Смех и брань визгливых дев. Пахнет дичью, пахнет мясом, Сыром, фруктами, вином, Пахнет гуще с каждым часом И едой и табаком. Пахнет женскими духами, И цветами, и весной, И смазными сапогами, И навозом за стеной. Блещут вольтовые дуги В белых круглых фонарях И злословят на досуге Об алеющих зарях, Оскорбляют звезды сплетней, Дерзким вызовом — луну, Шипом хриплым — ночи летней Оскверняя тишину. Так все ярко, так все шумно, Без стыда обнажено, Безнадежно и бездумно, И безвкусно, как вино, Так бесцветно-ограничен Неба бледного простор, Так уныло-безразличен Звезд чуть видных тусклый взор, Так спокойно все забыто, Что сердца гнетет нуждой, Так кругом все сыто, сыто И любовью и едой… Эти люди мне не судьи: Не понять им, для чего В самоцельном многолюдье Миру нужно Божество, И каким незримым чудом, Претворяя в жертву грех, Человек, восстав над блудом, Восстает один для всех… В мутной луже пьяных оргий Чистый светоч душ угас. Но сквозь пьяные восторги Чист, как он, я мыслю вас.

Памяти Толстого

Кольцо сомкнулось под землею: Где Достоевский, там Толстой. Один был нашею душою И плотью нашей был другой. Их родила одна стихия, И верил я, что смерти нет, Где гробом стать должна Россия, И быть могилой — целый свет. И скорбно чту я общий жребий России лучших сыновей, Чей вопль, как вопль толпы о хлебе, Гремит над родиной моей. Их чту, кто был Россией послан, В ком дух России воплощен, Тот дух, что в мертвый дом был сослан, От мертвой церкви отлучен. Но осиянный ярким светом Любви, отвергшей гнев и месть, Толстой нам был живым заветом Всего, что в нас живого есть. Кругом деревья стали пнями, Где лес стоял, поля легли, Но врос он мощными корнями В живую глубь своей земли. И было все как в сказке древней, И несуразной и простой, И слился с русскою деревней Весь мир объемлющий Толстой. Один блуждая в бездорожье, Он знал, как некогда Христос, Что стало плотью слово Божье, — И это слово нам принес Из властной тьмы в убогой хате, С признаньем мужа-палача, В слезах Нехлюдова о Кате, Сквозь крик Ивана Ильича, В словах Акима и Платона, В молчанье потных косарей, И по следам Наполеона, Где смотрит в небо князь Андрей. И, освятив леса и нивы, Живую плоть цветов и трав, Он жил, познав, чем люди живы, Но умер, смерть не оправдав. И тщетно сердце жаждет мира: Как победить, рассеяв мглу, Зло жизни — неприятьем мира, И смерть — непротивленьем злу?

Альфонс

Шикарен с головы до пят, Белье — из тонкого батиста, Ботинки узкие блестят, И подбородок выбрит чисто. Подобран галстук к пиджаку, И тот же цвет носок лелеет, И каждый волос к волоску Приник — и двинуться не смеет. Белее снега воротник, И тверже мрамора манжеты, И мил ему в стекле двойник Безукоризненно одетый. Он строен, статен и высок, Черты и правильны и тонки, Чернеет бровь, и бел висок, И томно-вкрадчив голос звонкий. И весь он гибок и силен, И обольстительно-нахален, И каждый жест его рожден Притворством пряным женских спален. Он в долг и спит, и ест, и пьет, И носит в долг белье и платье, Но сам он требует вперед От женщин денег за объятья.

Проститутка

По бульварам в час вечерний, В зимний сумеречный час, Ты проходишь в толпах черни И, маня, глядишь на нас. Ты приходишь с Батиньолей Иль с Монмартрского холма, Где, теснясь, теснят до боли Отсыревшие дома. И под легкою накидкой С вялой грузностью вола Бродишь ты по грязи жидкой От угла и до угла. Платье смято, шляпа смята, Тщетно в стан впился корсет, И, поденщица разврата, Ты — старуха в тридцать лет. Ты привыкла, ты искусна, Ты грязна и дешева, Ты покорна и безвкусна, И грубы твои слова. И бегу я от позора, Грязь любви в тебе презрев… Ты ж — как знать? — пропойцу-вора Любишь нежной страстью дев.

Concierge

В конуре, следя за домом, Желчно штопает чулок. На столе — бутылка с ромом, В клетке — чиж, в горшке — цветок. В мягких туфлях, в грязной юбке И с косичкой позади Ходит, точно фарфор хрупкий, А не груди на груди. И ворчит и носом водит, Ненавидя всей душой Всех, кто входит и выходит Бесконечной чередой. С раздраженьем постоянным, Зла, как самый злобный пес, Посетителям нежданным Лжет на каждый их вопрос. И, гордясь неверной справкой, Точно мстит за чье-то зло, Пожелтевшею булавкой Бередит во рту дупло. Кучу писем спутав гневно, Не отдаст жильцам газет, Фельетонов ежедневно Не прочтя от «А» до «Зет». А потом пред печкой жаркой, Не жалея бранных слов, С судомойкой иль кухаркой Льет помои на жильцов. Злоязычней и лукавей Нет породы под луной… Эй, хозяин, — canem cave Напиши над конурой.

Куртизанка

На щеках лежат румяна, И помада на губах. Бровь черна. И нет изъяна В размалеванных чертах. Нос под белою полоской Стал и правилен и прям, И работал над прической Сам Гюстав «coiffeur pour dames». Платье куплено у Ворта, Шляпа — у Эстер Мейер; От Грюнвальдта мех; от черта Шик осанки и манер. Разодета иль раздета — Обнажить ее легко; В гости едет без корсета, Через пляж идет в трико. И с небрежностью лукавой Увлекает за собой Всех, кто вмиг отмечен славой И вознесся над толпой. Будь то смелый авиатор, Принц, актер иль журналист, Врач, поэт или диктатор, Милльярдер иль куплетист. Всем дарит свои улыбки, Блеск искусственный очей, Искушенье тальи гибкой, Живость пряную речей. Безрасчетно расточает Жизнь и страсть по мелочам; Но в чужих карманах знает Точный счет чужим деньгам. И умеет злой и четкий Дать зазнавшимся ответ… Герцогини иль кокотки Набросал я здесь портрет?

Качели

Колеблюсь я зыбко туда и сюда; Былая улыбка давно мне чужда; И плавным размахом охвачен, как сном, Взлетаю над прахом иль к бездне влеком. Мой взлет не к тебе ли? паденье ль к тебе? Иль вечно качели покорны судьбе? Иль путь мой утерян, как в ночь и в грозу? Иль мне лишь он верен вверху и внизу, Где в звездах иль в камне две грани твои И дважды близка мне загадка любви?