Пленная Воля

Гостья

Ты опять со мной, усталая от неведомых затей, гостья странная, бывалая, всех нежнее, всех страшней. И опять на губы алые, и на белое лицо, и на плечи исхудалые я гляжу, гляжу еще. Загорится искра малая в сером пепле тусклых глаз. Промелькнет, как льдина талая, хмуро тающий рассказ. И расщепленное жало я вдруг увижу между губ… Вновь я твой, мечта усталая, ненасытный мой суккуб.

Бессонница

Мне мила бессонница: ночью я — один. Солнце не дотронется до прозрачных льдин. Только звезды малые блещут в холодке. Стынут запоздалые слезы на щеке. И во мгле затерянный, как бездомный пес, слышу бег размеренный сорока колес. Прикатили бойкие в пятьдесят часов. И лежал на койке я и мечтал без слов: будто я — твой суженый, ждешь ты день и ночь; паровоз нагруженный мчится во всю мочь. А на Пятой линии есть знакомый дом, где увижу синее платье за окном, где стоишь, высокая, грезишь наяву, смотришь, темноокая, за реку Неву. Помню тело гибкое, беспокойный дух, настроенья зыбкие и мечтанья вслух. Но влеченью следуя так же, как всегда, позабыл, что еду я вовсе не туда. И пленен чужбиною, и в толпе — ничей, я — один с единою лишь во мгле ночей.

«Опять несбыточных мечтаний…»

Опять несбыточных мечтаний ненадоевшая игра полна былых очарований таких же властных, как вчера. И мир доступный и знакомый, такой обычный и простой, как хата — в пышные хоромы, преображен моей мечтой. Непредугадан, неслучаен в нем каждый миг и каждый лик. И я, неведомый хозяин, взрастил невиданный цветник. Там веют ваши ароматы, шуршит ваш шелковый наряд, и сквозь волшебные палаты слова желанные звенят. Там все цветы на вас похожи, мерцает в звездах ваш привет, и вами, как на мягком ложе, в траве оставлен нежный след. Ко всякой женщине влекомый, я в них люблю, что знаю в вас: уста с улыбкою знакомой, разрез знакомых темных глаз, то профиль тонкий, то походку, то жест привычный узких рук. Влюбленный в каждую находку, все новых жду и сладких мук. От бледных искр воспоминаний зажглись волшебные огни. И вновь полны очарований мои непраздничные дни.

Обелиск

«Братья — звери, птички — сестры», говорю я, как Франциск. Предо мною вечно острый шип возносит обелиск. Я люблю змею и рыбу, и цветы, и мотылька. Но тесала эту глыбу чья влюбленная рука? Всё мне мило, все мне близки, человек и камыши. Но в безмолвном обелиске вопль немолчный чьей души? Но в гранитном обелиске острый пламень чьей любви? И за мной, Франциск Ассизский, страсть сестрою назови.

Две сестры

Меж двух сестер стою, смущен: кого мне предпочесть? В обеих я равно влюблен и чту их девью честь. Одна из них влечет меня на шумный пир земной. Другая, тайною маня, сулит мне пир иной. Чаруют — праздничный убор, лукавый смех и взгляд. Но странно-властны строгий взор и траурный обряд. С одной — веселья не избыть и горьких слез не счесть. С другой — навеки все забыть: восторг, и скорбь, и месть. Но счастья нет в любви двойной, и должен я решить: как жить с неверною женой, как с верною — не жить.

В дороге

Дальний край сулит все то же, дальний путь, как все пути. И опять — всего дороже, что осталось позади. Будней цепкими тисками сжата легкая мечта. Пусть за синими горами сказка ждет — она не та. Если там прозрачней воды и роскошнее цветы, — что до чуждой нам свободы? что до чуждой красоты? Злая ложь в соблазнах хитрых, в светлых маревах пустынь, в пестроте чужой палитры и в огнях чужих святынь. Есть один лишь край родимый, обойди хоть целый свет. И для сердца двух любимых, двух желанных женщин нет. Гибнет роза на морозе и на солнце — крепкий лед. От любви судьба увозит, от тоски не увезет.

Смерть

Ты подошла и стала рядом, для нас незрима как вчера. На властный взгляд просящим взглядом тебе ответила сестра. Она пощады ждет напрасно, но опыт многовековой не развенчал надежды властной, надежды радостно-живой. И каждый раз, не унывая, стоит она перед тобой, и схватка длится роковая и предрешенная судьбой. Кто прав из вас — решать не буду, и знаю я, что быть должно: но если б даже верил чуду, тебя бы проклял все равно.

«Сосновый бор повырублен под дачи…»

Сосновый бор повырублен под дачи и дебри жуткие расчищены давно. И все же тут мечтается иначе и легче дышится, хотя на каждой даче, соседи хмурые весь день глядят в окно. Чарует ли простор иль тишина утешна? ласкает зелень? нежен плеск воды? иль мило то, что жизнь течет неспешно, и все, что в будничных заботах безутешно, растаяло, как туч далекие ряды? Есть прелесть тайная и в призрачной свободе, освобождение для тех, кто мог уйти от повседневности к бессуетной природе, невольнице, забывшей о свободе, не знающей, что к далям есть пути. И все же каждый день, когда дорогой черной, гудя, проносится дымящий паровоз, с вагонами, бегущими проворно туда, где в бездне стонущей и черной замрет испуганно веселый бег колес, влечется сердце сладостным позывом, — как будто жизнь в томительном плену, — за мощным гулом, вставшим над обрывом, и соблазняется неведомым позывом, презрев покой, простор и тишину.

Весенняя гроза

Ливень льет как из ведра, в небе огненные змеи. Воды плещут, где вчера мы бродили по алле. Гром над самой головой, за раскатами раскаты. Спрятал зонтик дождевой в рясу дьякон бородатый. Забралась на сеновал в радостной истоме девка. А ручей забушевал, точно он Большая Невка. Но не веришь ничему, не боишься даже страха, и смеешься потому, что промокла вся рубаха. Мир бушующий так мил, тепел дождь и ветер весел: от избытка вешних сил он шутя накуралесил.

В поезде

Мимо окон в быстром беге мчатся тихие телеги; быстротой удивлены нивы, рощи, реки, села, церковь, фабрика и школа, и недвижный серп луны. Солнце низкое над пашней, ниже колокольной башни, ниже леса и домов, медно-красным блещет оком, проплывая боком, боком мимо хат и кабаков. Всюду зелень, листья, травы, сень манящая дубравы и полей вечерний пир. Но дымя, свистя и воя, мчится поезд, версты кроя, — и навстречу мчится мир. Тут и там, вблизи, вдалёке, об ином вещают роке незнакомые места. И не знавшая приюта, негой мирного уюта соблазняется мечта. Но как жизнь, неудержима, мимо окон, мимо, мимо мчится милая земля, люди чуждые и веси, и деревья в чуждом лесе, и озера, и поля. Все, что кажется утешным, светлым, радостным и здешним, в жизнь вовеки не включу. Но в пыли и в клубах дыма, вдаль влеком неудержимо, мимо счастья пролечу.

«Рожденный Девой Непорочной…»

Рожденный Девой Непорочной, земной не ведавшей любви, не Ты ль связуешь в час урочный два сердца радостью непрочной и крепкой мукою любви? Не Ты ли истиной и ложью, не зная клятв, не зная лжи, являешь грешным милость Божью и Сам склоняешь к бездорожью пути, ведущие ко лжи? И если право осужденье, и строг и праведен закон, зачем же Ты даришь прощенье, зачем Твое благословенье на преступающих закон? Иль меря страсть иною мерой, иной Ты ведаешь завет, и не покроет пепел серый сердца, где неугасной верой зажжен непознанный завет? Но Ты один, рожденный Девой, и девственный свершивший путь, с креста на тех глядишь без гнева, кто соблазненный вместе с Евой, ушел из Рая в страстный путь.