Пленная Воля

«Сжег Степан-пропойца хату…»

Сжег Степан-пропойца хату, Отомстил, хмельной, врагу; Уж давно твердил он брату: Подожгу, да подожгу. Все сгорело: скарб убогий, Скот, на мужике кафтан; И в дыму среди дороги Ликовал хмельной Степан. «Нет, сосед, ты мне не жалок! Это дело неспроста: Ты ссудил мне сотню палок, Отплатил я, на-ко-ста. Может, по миру, как нищий, Ты с сумою побредешь? Что ж? Моей отведать пищи Не зайдешь ли, кум? Зайдешь… Не поклонишься ли в ножки: «Корку хлеба дай. Не тронь…» — Писк в огне раздался кошки: И Степан полез в огонь.

Статуя

Белый мрамор в темной нише Бесприветен, недвижим; Тишина вкруг камня тише, Ночь светлеет перед ним. Мглы покровы сбросив смело, Обнажил он с торжеством Красоту земного тела В совершенстве неземном. Кто-то смертными руками Мрамор девственный согрел И бессмертными чертами В нем мечту запечатлел. И томится образ вечный В гнете мраморных оков Для людей — нечеловечный, Не небесный — для богов.

Из сборника «SPECULUMANIMAE» (С.-Петербург, 1911)

Нежность

В нас кровь одна. В одной утробе Созрели тайно два зерна. Мы не уснем в едином гробе, Но в нас двоих душа одна. Не слиться нам. Тела раздельны, И я — не ты, и ты — не я, Но нас роднит призыв бесцельный И беспричинный бытия. И бескорыстен, и бесплоден, И неразрывен наш союз, Нерасторжимостью свободен И крепок властью тайных уз. И чем мы дальше друг от друга В заботах тягостного дня, Тем совершенней облик круга, С тобой связавшего меня, Тем замыкается теснее Безбрежной вечности кольцо, И в нас двоих лишь нам виднее Миров единое лицо… Верна призванию земному И власти тайны неземной, Любя, отдашься ты другому И будешь страстною женой. Былые миги продолжая Чудесной жертвой матерей, Навек родная и чужая, Родив, полюбишь ты детей. И в час тревоги иль досуга, Покорна благостной судьбе, Среди толпы найдешь ты друга С душою, близкою тебе. Верна семье, верна чужому, Узнаешь, что кому отдать… Лишь для меня, но по-иному, Ты будешь друг, жена и мать. Лишь для меня, не тратя силы И не меняясь в смене дней, От колыбели до могилы Сестрой останешься моей… Не жаждем мы ни прав, ни дара, И каждый светится в другом Не ярким пламенем пожара, А негасимым огоньком.

Печаль

В кожаном кресле усевшись покойно, Бабушка вяжет чулок. Мысли, как тучи, толпою нестройной Тихо плывут на восток, К годам минувшим, где солнце всходило, К годам, где солнце взошло. Там, вдалеке, зеленеет могила, Воды блестят, как стекло. Путь многолетний прошедшие рядом Спутники, муж и жена, Там, обменявшись тоскующим взглядом, Выпили оба до дна Жизни согласной душистый напиток, Горькое зелье разлук. Счастья былого исписанный свиток Выпал из старческих рук. Все и пришло, и ушло в свое время, Жажду души утолив; Страстных желаний тяжелое бремя Смыли прилив и отлив. Было так близко от них до могилы, Ровен и гладок был путь, — Глаз пригляделся, примерились силы, Явность рассеяла жуть. Нежно и мирно прощанье свершилось; Память тиха и нежна. Тихо баюкает все, что любилось, Нежно грустит тишина… Долгие годы прожив одиноко В сонме детей и внучат, Знает вдова, что стремнины потока Юных от старых умчат; Знает, что все увядает, что спеет, Снов, как цветов, не вернуть; Знает, что слабая старость сумеет С кресла в могилу шагнуть… В белом чепце над кудрями седыми, С добрым и грустным лицом, Бабушка жизнь доживает с живыми, В прошлом живет с мертвецом.

Скорбь

Над свежей могилой в раздумье немом Склонилась она и застыла. Безмолвно, пустынно и тихо кругом, Тиха и безмолвна могила. И тихо, должно быть, под рыхлой землей, Покорной привычным обрядам, Где мертвый ребенок с умершей мечтой Навек успокоились рядом. Пусть нет им возврата, пусть нет им следа, Пусть с прошлым грядущее схоже: Лишь то, чего жизнь не вернет никогда, И жизни, и счастья дороже. Могильной плитой ограничен простор, Бессильные руки повисли, Угасшие взгляды гасят ее взор, И мертвыми скованы мысли. Под черной вуалью не видно лица, — Над гробом ей жизни не видно. Одно лишь страшит ее: жить без конца, Одна только смерть ей завидна. Глядит и не видит, и спит наяву, К призывам живущих глухая. И кто б ни сказал ей: «Тобой я живу», Ответила б: «С ним умерла я».

Преданность

Старая, добрая, тихо-ворчливая, Голову клонит, не выпрямит плеч, Стонет, кряхтит, — не уступит, ревнивая, Права трудиться, журить и беречь. Щеки и лоб все изрыты морщинами: Ночи бессонные, черные дни; — Чуждой тревогой, чужими кручинами Верное сердце томили они. Вспомнит ли прошлое — дети любимые, Дети чужие глядят на нее, Плачут, смеются, болеют родимые, Шепчут про горе иль счастье свое. Им отдала она дни беззаботные Только однажды цветущей весны, Жизни безропотной годы бессчетные, Женскую ласку и девичьи сны. Им отдала бы и старость недужную, Угол насиженный в доме чужом, Жизнь для живых и умерших ненужную, Больше чем жизнь свою — мысль о былом. Ходит — плетется, привычками связана, — Руки ласкают и губы ворчат, — Точно хранить и поныне обязана Бабушка дочку иль малых внучат.

Самоотверженность

В белой косынке, в переднике белом, С нежностью скорбною в светлых очах, Зовам телесности чуждая телом, Тихо врачует страдающий прах. Счастья земного лучи и напевы Стойкое сердце не могут увлечь. Пусть, соблазняясь, терзаются девы, — То, что не ценно, не трудно сберечь. Все, что случайно даровано было, С чем беспричинно связал ее рок, Вырвала с корнем — и руки раскрыла, В бездну свергая увядший цветок. Светлой тропою незримой свободы Молча идет, не сбиваясь с пути, Там, где бесцельно теснятся народы, Там, где владыки не в силах пройти. Жизнь отдала она горю чужому, Чуждым страданиям жаждет помочь. Бледная, белая, светит больному Точно звезда, прояснившая ночь.

Спесь

Телом огромным движений не делая, Точно по суше плывет, Медленно движется баба дебелая, Выпятив грудь и живот. Щеки отвисли мешками мясистыми, Нос — как изогнутый нож. Щурится глаз под бровями пушистыми, Стан на колоду похож. Вся, как икона, камнями увешана; В бархате вся и шелках; Властью хмельна, на почете помешана, Любит лишь зависть и страх. Сладко ей женщин унизить нарядами, Блеском камней ослепить; Гордым презрением, дерзкими взглядами Встречных, как челядь, дарить. Важно идет она улицей людною: «Эй, расступайся, народ!» Горе тому, кто мечтой безрассудною Пьян, без поклона пройдет; Честь ей и место: пусть каждый сторонится… Если ж прохожий знатней, Съежится барыня, низко поклонится, Точно он властен над ней.

Гордость

Она восседает на кресле точеном, К подножью ступени ведут; Стоят по ступеням пажи; перед троном Сановники знатные ждут. Рассеянным взглядом дарит их царица, Встречает небрежным кивком. Придворных притворно-умильные лица, Склоняясь, проходят гуськом. Со шляпами руки в поклоне застыли, Привычная гнется спина; И пудры вельможной, и солнечной пыли Высокая зала полна. Топорщится-блещет шитье золотое, Звезда на груди — как фонарь. Но знатная челядь — лишь стадо людское, А стадо — безликая тварь. И выпрямив стройную, нежную шею, Головку откинув, — она С досадою шепчет: «Я властью своею В неволю рабам отдана; Царить над рабами царя недостойно, Царить над царями хочу». И тонкую руку подъемлет спокойно, Без слов разгоняя толпу; И тихо идет по пустынным чертогам В венце золотистых лучей, И грезит, забывшись, что встретилась с Богом, — И Бог преклонился пред ней.

Храбрость

Подобран и стянут хитон ее белый, Острижены кудри и выжжена грудь, Чтоб лук тугострунный и мечущий стрелы Она без помехи могла натянуть. И руки, и ноги она обнажила, Схватила секиру и вскинула щит, Для боя, где силой измерится сила, Для быстрой погони, коль враг побежит. Как сталь, закалился для тяжкой работы Приземистый, крепкий, но женственный стан; И в жути смертельной борьбы иль охоты Чужды ей и жалость, и робкий обман. И светел, и ясен, и властно-спокоен Очей немигающих вдумчивый взор; И — дева иль мать — пред врагом она — воин И верный соратник для верных сестер. В борьбе и ловитве не ищет забавы, Но дело свершает и долгу верна; Чуждается рабства, гнушается славы И подвиг ненужный отвергнет она. Бестрепетным духом опасность измерит, Осудит бездумный и дикий порыв, И трезвым расчетам свершенье доверит, Пред смертью и солнцем очей не склонив.

Смелость

Она победила не силой, а властью, Не мощью, а волей — красавца-коня, И стало забавой, и сделалось страстью Полезное дело минувшего дня. Не кров свой она охранит от соседа, И в даль не за пищею бег устремлен, Но радует душу иная победа, И зверь ей не нужен, коль зверь укрощен. Бороться с сильнейшим искусством разумным И прихоти быстрой его подчинить, Над зверем свободным, над зверем бездумным, Горячим и гордым бесстрашно царить, И мчаться, и мчаться, забыв о покое Вселенной созвучной и мерной, как стих, — Да есть ли на свет блаженство такое? Да стоит ли вечность мгновений таких? Спина Афродиты и руки Паллады, Широкие плечи и девственный стан, Суровость Дианы и дикость Менады, Любовных томлений презревших обман. К могучей спине непокорного зверя Она приросла, невесома, как пух, Стремя иль влекома, но в мощь свою веря, Как с плотью слиянный, бестрепетный дух.