Пленная Воля

Отвага

Как ель стройна, как дуб могуча, Гибка, как ивы гибкий ствол, Бела как снег, черна как туча, Быстра как лань, груба как вол. Тюрьму одежд расторгнув смело, И стыд отбросив далеко, С трико слилось нагое тело, И телом кажется трико. Блестя рядами мелких блесток, — Под золотою чешуей Упругий стан и тверд, и жесток, Как сук, охваченный змеей. И высоко под сводом круглым, В сиянье белых фонарей, Она мелькает ликом смуглым Под черным облаком кудрей. Со злой опасностью играя, — Над пропастью, где гибель ждет, От края сводов и до края Она свершает свой полет; Вперед, назад, над темной бездной Летит без встреч и без разлук, Отдав работе бесполезной Бесстрашье дум и силу рук. Отрадно ей пытать удачу, Дразнить лукавую судьбу, Решать ненужную задачу, Вести бесцельную борьбу И, каждый миг касаясь гроба, Упасть, блестя, среди огней, — Меж тем как страх, восторг и злоба Толпу склоняют перед ней.

Вера

С лицом старухи, но ребенок с виду, Она слепого за руку ведет; Как сына мать, его не даст в обиду, Как дочь покорная, без спросу не уйдет. Они бредут: куда? — не знают сами: Вернутся вспять, чтоб снова завернуть; И каждый день нетвердыми шагами Проходят, не спеша, один и тот же путь. От встречных ждут подачки иль укора, Как от владык безвольные рабы, И как рабы, не чувствуют позора Привычных слез навязчивой мольбы. Враждебно все и каждый шаг опасен; Того, кто слаб, злой рок не пощадит. Как мир кругом и светел, и прекрасен, Не видит он, она — не разглядит. Он стар и слаб, она — ребенок хилый. Он все забыл, ей — нечего забыть. И сказки детские теперь обоим милы, Коль в сказке то, чего не может быть. Так, день за днем, бредут и бредят оба; Цветет земля невидимо для них; И жизнь мертва, и смерть жива до гроба, Одна для двух: невеста и жених.

Злоба

Сухо, как дерево, тощее тело; Старое платье висит как-нибудь; Кожа, как осенью лист, пожелтела; Выпали волосы, высохла грудь. Точно березе цветущей и стройной Корни живые навек обрубил, В пору далекую юности знойной, Мощный напор неистраченных сил. Солнце ли греет иль дождь освежает — Ей не напиться, ее не согреть. Саваном серым ее окружает Жизни бесплодной дырявая сеть. Где б ни закинуть, — не будет улова: Годы сквозь дыры бегут как вода; Люди проходят без доброго слова, Люди не вспомнят: никто, никогда. Столько кругом и тепла, и уюта, Столько любви и желанья любить… Как не завидовать завистью лютой? Горькой обиды в душе не таить? Отзвук успеха — источник досады, Отблеск веселия — режет глаза. Желчная, шепчет: «Чему они рады? Счастье — для вора, и смех — для глупца». Тонкие губы презрительно сжаты, Впалые очи сурово глядят, Скудные мысли злословьем богаты, Быстрые речи шипят и язвят.

Ревность

В теле дряблом и горбатом Дух уродливый и злой Гордый гнев зовет собратом И любовь зовет сестрой. И, покорен злой затее, Замок грозен и суров. Но тюремщица страшнее Стен, окопов и оков. Ей неведома свобода, Незнаком простор полей: Из-под каменного свода К сводам синим нет путей. Ходит крадучись, как кошка, И, таясь как дикий зверь, Все увидит сквозь окошко, Все услышит через дверь. Все и помнит, и предвидит, Мысли тайные прочтет, Беспокойных ненавидит, Непокорных в гроб сведет. И во мгле, звеня ключами, Точно ведьма кочергой, Жалит острыми словами, Жжет палящею тоской; И пощады не дарует; Но коварна, как судьба, Мукой страстной зачарует Озверевшего раба.

Ненависть

Чужая власть ее поработила, Сломила мощь и воли, и ума; Где был престол — отверзлася могила, Где был простор — воздвиглася тюрьма. Она в цепях. Ее, подобно птице, Злой враг загнал в невидимый силок И, приковав к победной колеснице, Своим путем, в края свои увлек. Покрыла пыль и тело, и одежды, И очи жжет, и ценные шелка. Как плеск воды, чуть слышен зов надежды Несбыточно текучей, как река. И чем трудней идти чужой дорогой, Чем ярче блеск чужого торжества, Чем выше царь над пленницей убогой, Чем царские презрительней слова, Тем связь тесней меж гневом и страданьем, Тем уже грань меж злобой и тоской, И каждый вздох становится рычаньем И тонкий шип любви — отравленной стрелой. Но тетиву могучего хотенья Рукою скованной кто может натянуть? И острою стрелой — под смех самопрезренья — Придется ей самой пронзить свою же грудь.

Скупость

Кожа и кости, в отрепья одета, Грязные ноги в дырявых туфлях; В ищущих взглядах, отвыкших от света, Хищная жадность и жалостный страх. Заперты двери и ставни закрыты; Пылью прикрыла стена наготу; Мутные стекла годами не мыты; Сажа горою легла на плиту. Ходит старуха и светит лучиной, В угол заглянет, под стол поглядит; К двери, что заткана вся паутиной, Ухо приложит, молчит и дрожит. В комнате дальней, за дверью дубовой, Ящик за ящиком тянутся в ряд. Полон последний — появится новый, Двери замкнутся — свершился обряд. Мрачны богатства, и путь, и заветы; Груды сокровищ растут и растут; Множатся деньги; к предметам предметы В странном смешенье бессмысленно льнут. В куче безличной познали предельность, Всем недоступные, чуждые всем; Сделавшись целью, низверглись в бесцельность; Были возможностью — стали ничем. Чужды старухе — бессмертное слово, Яркие краски и песенный лад, Нежная благость общенья живого, Плоти цветущей живой аромат. Чужды ей пышных одежд искушенья В блеске согласном очей и камней; Тайна уборов и смысл украшенья, Роскошь природы и роскошь людей. Страшен ей жизни порыв неподкупный, Страсти живой безрасчетный размах; Мил ей один только облик доступный Мертвых сокровищ в дубовых гробах… В доме пустынном воздвиглась гробница, Умерли в сердце веселье и плач… Кто ж ты, старуха: раба иль царица? Робкая жертва иль дикий палач?

Из сборника «СТИХОТВОРЕНИЯ. СБОРНИК ЧЕТВЕРТЫЙ» (С.-Петербург, 1913)

Молитва

О ты, кто жертвой искупленья Перед Всевышним был для нас, Прости заблудшим прегрешенья, Помилуй нас в последний час. Путей земных кругом так много: Не знаем мы, каким идти? Того, кто ложною дорогой К Тебе пришел, Господь, прости.

Зеркало

Молча в зеркало смотрю, Лик с личиною мирю, Примирить их не умею. Знаю лоб свой, рот и нос, Бледность щек и цвет волос, Подбородок свой и шею. Видел, видел сотни раз Встречный взгляд моих же глаз, Ставших в зеркале чужими. И тревожно я гляжу, Взглядов робких не свожу С тех, что созданы моими. Знаю, чувствую себя И, любя иль не любя, Однозвучен лишь с собою. Но лицом я с давних пор, Точно маскою актер, Прикрываюсь пред толпою. Каждый, близкий иль чужой, Видит, знает облик мой Так, как знаем мы актеров; Тем, что видит, создает, И лицо мое живет Жизнью, чуждой чуждых взоров. Верно людям, верно мне Отражает мир вдвойне Зыбкой сменой выражений, И меж толпами и мной Воздвигается стеной, С двух сторон сгущая тени. Знаю я свои черты, Знаю твердо: я — не ты, Но мелькает хаос дикий Сквозь улыбку на устах, В голубых моих глазах Сквозь светящиеся блики. И познать я не могу, Другу ль ныне иль врагу В очи я гляжу украдкой? Чем мне чужд, хотя знаком, Лик склоненный над стеклом, Лик, рожденный в бездне гладкой? И гляжу я, и гляжу, К грани тонкой подхожу, Взгляды встречные сливая: Я и там, и тут, и там, Я себя встречаю сам, Сам себя не узнавая.

Признание

Мы встретились в гостиной, Как будто невзначай, И тонно мы и чинно Болтая, пили чай; Учтиво мы шутили, Смеялись невпопад, И светский без усилий Свершили мы обряд… Не верьте легкой шутке Почтительных речей; Ловите трепет жуткий Враждебности моей, И тайно, под нарядом, Спадающим с плеча, Ищите робким взглядом Кинжала иль меча. Лицо мое открыто Для друга и врага, Но в обуви — копыто, Под шляпою — рога; И если вам забавна Под лоском модным страсть, Как встарь — в объятья фавна Не страшно ль вам упасть? Я скромности не верю, Сударыня моя: Страшны вы мне, как зверю Шипящая змея, И в ласке женских взоров, И в неге женских поз Я вижу дикий норов И пыл бодливых коз… Долой плащи и маски, И к черту вся игра: Зловещий миг развязки Приблизить нам пора, Мгновенно и однажды Схватиться — потому, Что в мире верен каждый Лишь полу своему.

Вечность

Кому я свой ужас поведаю? Не смерть ли я жизнью питаю? Как лебедь над белою Ледою, Бессмертный, я смерть обнимаю. Себе становлюсь я могилою: Живу, но живу, умирая. И сам я себя не помилую, Хоть миг свой заполню до края. Могу ли познать бесконечное? Бессмертье в предельность вмещу ли? Не лжет ли влечение вечное? Не миги ль меня обманули? Ведь знаю, что нет воскресения, Что смерти не быть не могло бы, И если бессчетны мгновения, Бессчетными будут их гробы. Кому же свой ужас поведаю? Пред кем свою душу раскрою? Какой непосильной победою Я сам воцарюсь над собою? Иль правду мне шепчет сознание, Объемля и небо и землю, Что в мире, где все — умирание, Я вечность лишь смерти приемлю?

Марфа и Мария

Тихий гость пред очагом. Тихо в доме; а кругом Ждут толпой чужие. Хлынут в дверь. Но до поры С гостем только две сестры: Марфа и Мария. «Гость желанный, с нами ль ты? Видим прежние черты С лаской вечно новой…» Но, незримая земле, Кровь сочится на челе, Где венец терновый. И, читая скорбь и страх В двух трепещущих сердцах, Как во всех на свете, Сказку сестрам шепчет Он, Чтобы жизнь они сквозь сон Видели, как дети. Марфа то спешит к плите, То в привычной суете Стол большой готовит; А Мария к гостю льнет И, забыв про темный гнет Будней, сказку ловит. Сказку вечную о том, Как нежданно в каждый дом Постучит Мессия… И не так ли каждый час Душу вы двоите в нас, Марфа и Мария?