Пленная Воля

Солнце жизни

Мой день прошел, хоть солнце не зашло: Но я один стою на прежнем месте, А ты ушла. И если мы не вместе, И в полдень мне не может быть светло. Мой день прошел, хоть солнце не зашло, И веет зябкая вечерняя прохлада Мне на душу. Но если мы не рядом, В полдневный зной не может быть тепло. И понял я, что солнце жизни в нас, Где двое сходятся, как два враждебных тока; И каждый луч, блеснувший нам с востока, Лишь искра страсти, вспыхнувшей на час.

Колыбельная песня

Шумный день уйдет с полей, Даст нам отдых краткий. За ночь на душе твоей Сон разгладит складки. С сердца будни он стряхнет, Память зачарует, Сказку на ухо шепнет, В очи поцелует, Чтоб не видели глаза, Не слыхали уши, Как роняется слеза Там, где плачут души; Чтоб, свершая подвиг свой, Сохранил ты силы Донести любви живой Пламень до могилы.

Толпе

Пусть наши цели разошлися, Мой мир действителен, как ваш: Один напиток Диониса Из разных только пьем мы чащ; Но то же в каждой вдохновенье, И безрассуден дерзкий спор: Герою — власть, жрецу — прозренье, И хору — вещий приговор. Не все в священном действе схожи, Но каждый с общим роком слит: Погиб Эдип на брачном ложе, Погиб безбрачный Ипполит. Стоим мы все пред той же тайной, Но жизнь по-своему творим: Эдип — разгадкой неслучайной, И Александр — мечом своим. Повсюду двойственность ответа, Как жизни двойственный закон: Стрелой смертельной Филоктета Сражен священный Илион; Но песня вновь воздвигла Трою, И подвиг тот же совершил Гомер, бессмертье дав герою, И, Гектора сразив, — Ахилл.

Пьеро

Бел я весь от лба до пяток И лицом луны круглей; Не люблю я шумных святок: Пост и слезы мне милей. Мой соперник — мастер смеха, Не снимает он личин, И повсюду, где потеха, Всех потешней Арлекин. Может быть, он шуткой пошлой, Тем, что в грубости смешон, — Непристойный, наглый, дошлый Увлекает дев и жен. Кто поймет, что бабе мило? Кто познает, не смутясь, Чем сильна над слабой сила? Чем властна над чистой грязь? Но вглядитесь, но поймите: Нарядился он, как шут, И бубенчики на нити Нанизал и там и тут, Нарумянил нос картонный, И, как истый Арлекин, Красный, желтый и зеленый Сшил из тряпок казакин; Два горба скроил из ваты, Взял пеньку для парика, И горбатый и носатый Он играет простака. А за маской — злой и злобен — Притаился он и ждет; Вору дерзкому подобен, Что наметил — то возьмет. Что таит — под маской скрыто: Зверь душой — лишь видом шут… А мое лицо открыто, А мои глаза не лгут; Всем видна моя кручина, Весь я бел, как ствол берез… Но смеется Коломбина: «Бел от мела, глуп — от слез».

Страсть

Все покорно вечной цели, Жизнь творится каждый миг; В тесноте земных ущелий Любит страсть, кто страсть постиг. Тесен путь земных служений: Стены жмут, и мгла слепит. Страсть на крыльях вдохновений Нас в простор небес умчит. Хочет хлеба, ищет власти, Жаждет славы человек. Счастлив, кто единой страсти Посвятил себя навек, Все заботы, все надежды, Цепь забав и цепь тревог, Как ненужные одежды, Сбросил с плеч своих и сжег; И в блаженстве сладострастья Бога вечного воздвиг, Умирая с воплем счастья, Воскресая каждый миг.

Красота

В темной роще — пруд глубокий, Сверху, снизу — небеса. На пылающие щеки С веток капает роса. Скрыт зеленою листвою, Я сажусь на мшистый пень; И тропинкою лесною Ты приходишь каждый день. Платье легкое срывая, Не дрожит твоя рука. И стоишь ты вся нагая, Недоступна и близка. Плавно раздвигая воды Там, где света полоса, Ты, как светлый луч свободы, Уплываешь в небеса. И гляжу я упоенный, Чар земных расторгнув плен, Увлеченный, покоренный, Но восторженно-блажен… Каждый вечер в дом знакомый В переулке, за рекой, Полон тягостной истомы Я крадусь, как вор ночной. Тесно, грязно, шумно, смрадно, Пьяный хохот, топот, крик… Обнажая тело, жадно К телу женскому приник. Грузен стан, отвисли груди, Кожа дряблая желта… Верьте чуду, люди, люди!.. Чудо скрыла темнота; Но во мгле лучом мгновенным Мне блеснула, слив черты, Над уродством несомненным Несомненность красоты.

Христу

С тех пор, как люди в первый раз Тебя по имени назвали, Стал житием святым рассказ, Воспоминанья — верой стали И то, что мудрые могли Дарить насмешкой иль презреньем, Событьем стало для земли И благодатным откровеньем. Ты был иль не был — все равно: Мечта и Бог одно и то же; И в сказке может быть дано, Что лжи и правды нам дороже. Я верю истине Твоей, Хоть, может быть, в Тебя не верю, И без Тебя среди людей Справляю Тайную Вечерю. Мне плоть Христова не нужна: Тебя с другими не терзаю, И чтоб поверить, как Фома, Перстов я в раны не влагаю. Кто б ни был Ты — Тебя я чту, Хотя б в сердцах былого века Не Ты взрастил свою мечту, Но создан мыслью человека.

Проститутка

Был я молод и беспечен И надеждами богат, Добродушно-бессердечен, Как и ты, мой юный брат. Был неведеньем свободен, Беззаботностью силен, Безрасчетно-благороден Был привет мой и поклон. И пока я в город тесный Не проник, могуч, как ты, На земле простор небесный Окрылял мои мечты. Но кругом смыкались стены, Воздвигалися как щит, Точно страшный лик измены, Где толпа толпе грозит. И подхвачен вихрем шумным, Волей чуждою влеком, Я от страха стал разумным И в разумности — рабом. И, поняв в безволье плена, Что друг другу все нужны, Что послужат для обмена Силы, мысли, речи, сны, — Мощью тайных унижений, Униженьем гордых сил, Для безропотных служений Я себя преобразил. И — одним угоден шуткой, И слезами мил другим, Ныне стал я проституткой И за то толпой храним. Каждый день за хлеб и воду Иль за терпкое вино Я кую, забыв свободу, Рабства новое звено; И запретов не нарушу, Но, ценя свой теплый кров, Каждый день живую душу За него отдать готов; И за благо общежитья, И за ласку чуждых глаз Превращу я все событья В занимательный рассказ; И на то, чем сердце жило, — Преступив шутя межу — Я румяна и белила Пошлых сказок наложу; И, осилив трепет жуткий, Заявлю перед Судом, Что все люди — проститутки И весь мир — публичный дом.

Камень

Все, что сердце испытало, Чем горело, что сожгло, В нем золой и пеплом стало, Мертвым грузом залегло; И безжизненная сила, Точно в каменных тисках, Равнодушно задушила Жизни трепетный размах. Все угасло, все остыло, Затвердело, как гранит, И в груди, где сердце было, Глыба каменная спит, И пучине молниеносной, В мир стремящей божество, Грань воздвигла мощью косной Безразличья своего. И напрасно б жизнь дала мне Вновь и скорбь, и гнев, и страсть: Не взойдет на мертвом камне, Что в сердца должно упасть.

Пес

Пес мой славный, пес мой верный, Я в глаза твои смотрю, Слышу сердца трепет мерный И как с равным говорю. Ты мне мил и ты мне жалок, Ты, пред кем все дни равны, Друг, познавший крепость палок И не знающий вины. И за то, что ты безволен, Власти нашей не ценя, И со мною всем доволен, И несчастен без меня, Мнится мне, что я обязан Охранить твой чуткий сон, Что твоей любовью связан, В бездну душ я увлечен, Что, склонясь к пучине древней, Где двоится каждый лик, Дух мой спящею царевной К ложу зыбкому приник… Гаснет светлое сознанье, Меркнут яркие мечты, Человеческое знанье, Божье «я», земное «ты», И меж мною и тобою Вдруг не стало ничего, Точно благостной судьбою Слиты тварь и божество; И отныне, друг мой верный, Мне даны твои глаза, Знаю сердцем трепет мерный Верноподданного пса; Знаю всю твою науку, К жестам псиным я привык: Чтоб лизнуть чужую руку, Жадно высунул язык; И когда от ласки млею Иль смиряюсь пред хлыстом, Уж помахивать умею Отрастающим хвостом.

Бог

Создан волею чужою Неизвестного творца, Я не вижу пред собою Ни начала, ни конца; Не могу осилить гнета Мне неведомых затей, И живу, не зная счета Сочетаньям быстрых дней. Но объемлю острым взором, Прозорливою душой Все, что мчится в беге скором Мне навстречу иль со мной. И за видимостью краткой Угасающих картин К безднам вечною загадкой Увлекаюсь я один. И один пред вечной тайной Совершений мировых, В мире прихотью случайной Мыслю мертвых и живых; Мыслю все, как я желаю, И — неведомый творец — Прихотливо сочетаю И начало и конец; Все связую, что бессвязно, Без усилья цепи рву, Труд дарю улыбкой праздной, Грезу подвигом зову; И, чужие спутав нити, Я ловлю, как чародей, В сеть придуманных событий Мною созданных людей.