Подгоряне

– Вы уж меня извините, Алексей Иосифович, - оправдывался лесник, - мне

хотелось, чтобы и вы знали, как варится настоящая уха!.. Как мы с нашим

инженером проводим техосмотр!..

Сказав это, мош Остап по-гайдуцки свистнул. На этот свист ответило

конское ржание из глубины леса. Через какую-нибудь минуту и сам конь встал

перед хозяином, как "лист перед травой". То был красивый рысак, упитанный, с

лоснящейся шерстью. Он играл раздвоенной, упругой грудью, как юная дева,

ищущая любви. Приблизясь, красавец нетерпеливо бил копытом, вытаптывал под

собой травку.

– Ну, ну, успокойся!
– поласкал своего четвероногого друга и голосом и

глазами лесник. Затем надел уздечку, оседлал. Ягдташ и охотничий рог

приторочил к седлу.

– Вы уж не гневайтесь на меня, ежели сказал что-то лишнее!
– продолжал

оправдываться мош Остап.
– В лесу-то мне не с кем разговаривать... Разве что

вот с ним... с конем. Он хоть и понимает все, но разговаривать по-людски не

умеет... Так что извините меня!

Мош Остап распрощался с нами и уехал. Приспела пора и нам расстаться с

генералом: Алексею Иосифовичу было нужно заглянуть на строительную площадку

и посмотреть, как возводится новый винзавод в соседнем селе Виноград в

совхозах уже розовел, а стройка продвигалась медленно. Шеремет предложил

сначала подбросить меня до Кукоары, но я отказался. Отказался не из

вежливости: мне хотелось подольше побыть в родном лесу, в котором не бывал

много-много лет, пройтись по лесной тропинке, послушать шепот листьев, пение

невидимых пичужек, просто подышать воздухом, настоянным на множестве лесных

ароматов. Мог ли я отказаться от всего этого?!

– Когда станет невмоготу ждать, когда станет невтерпеж от вынужденного

отдыха, уходи в эти края, поближе к палатке моего генерала! - говорил

Шеремет на прощание.
– Он тоже умирает со скуки. Удочки его не умеют

говорить, так же как и конь мош Остапа. А рыба тем паче. Молчит как рыба...

Учись человеколюбию у лесника. Он не только развлекает генерала своими

побасенками, но иногда остается спать вместе с ним в его палатке.

К приглашению Алексея Иосифовича присоединился и сам хозяин маленького

этого лагеря. Генерал подвел меня к своей машине и показал целую библиотеку

книг. Я пообещал наведываться. Признаться же в том, что к рыбной ловле

совершенно равнодушен, не решился...

Был у меня еще один серьезный должок перед родными краями. Имея бездну

свободного времени, я не посетил до сих пор памятника партизанам, славным

этим лесным мстителям. А дома у нас много говорилось о нем. Поставленный в

глубине дубравы, молчаливый обелиск многое мог сказать живому человеческому

сердцу.

4

Алексей Иосифович Шеремет очень гордился такими памятниками.

Рассказывал мне, с каким трудом добывался для них материал, особенно

алюминий. "Разжился" им на одном авиационном заводе. Доброхотливый и

понимающий, для какого святого дела испрашивается у него металл, директор

предприятия поделился частью металла, забракованного для производства машин.

Но и такой алюминий выхлопотать было нелегко: по всей огромной стране

возводились обелиски - памятники павшим героям, и везде строители не могли

обойтись без этого белого металла.

Не хватало алюминия и для иных нужд. Архитектурные украшения новых

зданий, например, и не мыслились без него, но из-за алюминиевого кризиса

многим приходилось искать заменители, и замысел инженеров-строителей не мог

воплотиться в жизнь полною мерой.

Шеремет же достал-таки алюминий для памятников в его районе. Ну, а как

достал, лучше и не спрашивать!" Когда люди захотят помочь друг другу, они

найдут, как это сделать. Не было, скажем, бетонных столбов для

виноградников, но с одной московской фабрики привезли прямые как стрела

слеги, сделанные из вьетнамского бамбука. Позже та же фабрика освоила

производство цементных столбов (привозить бамбук за тысячи верст все-таки

накладно!). Но случилось это не скоро. Долгое время цемент был чрезвычайно

дефицитным материалом, так что легче было раздобыть бамбук во Вьетнаме, чем

цемент в молдавском местечке Рыбница, - и так было.

Я шел через лес узкою стежкой, прозванной "тропинкой Виторы".

Останавливался у какого-нибудь колодца, с бадьей с надписью: "Партизанский

колодец". Да, родные уголки входили в легенды: партизанский колодец,

партизанская поляна, партизанский овраг, партизанская роща... Посреди леса в

самое синее небо вонзилась стрела белого обелиска. Косые лучи заходящего

солнца падали на него и, отражаясь, рассыпались по поляне. Металлические

плиты переливались, как рыбья чешуя. У подножья памятника цветы, цветы,

цветы. Надпись на мемориальной доске указывала на то, что в этом как раз

месте, на этой поляне, партизаны вели жестокий бой с оккупантами. Не тут ли

где-нибудь оборвалась жизнь Митри Негарэ, о котором отец Георге Негарэ знает

лишь то, что сын его пропал без вести? А мои двоюродные братья, сыновья трех

маминых сестер, сложили свои головы - один на Одере, другой в Прибалтике, а

Андрей, сын тетки Анисьи, погиб под Кенигсбергом. Он был у нее единственным

сыном на целую ораву дочерей. Изба теъ-ки Анисьи напоминала женский

монастырь. Обабился как-то и Андрей. Прял на веретене, вязал носки и чулки

не хуже своих сестер, и неудивительно: с детства он видел лишь то, что

делают женщины, и перенимал их ремесло. И дружбу маленький Андрей вел