Поэмы. Драмы

Вотще! Три мужа расторгают всех:

Не видят тучи стрел, ни копий леса,

Боязнь себе вменяют в срам и грех, —

К источнику, назад и уж с утеса

Взирают и подъемлют нас на смех!

Властитель, таковы сыны Фареса.

Но муж и вождь их, он вещал: «Друзья!

Клянуся, недостойными устами

Священной влаги не коснуся я,

Приобретенной вашими душами;

Пить вашу кровь — не мне: вода сия

Пред господом да возлиется нами!» —

Такого мужа, грозного в войне,

Подъятого из праха дивным роком,

Героя и вождя в своей весне,

Нам страшного в волнении жестоком,

Опасного и в мирной тишине,

Не наблюдал я неусыпным оком!

И раз еще владыке и царю

От сонма всех князей соединенных

Желанье всех скажу и повторю:

Нет, не зови пришельцев дерзновенных

На брань с евреями, на нашу прю

С хоругвями врагов, им соплеменных!»

Тогда: «Давид, да идешь в Секелаг, —

Анхус вещал. — Поныне и сначала

Ты предо мною был и будешь благ;

Но зависть сердце сильных обуяла,

Князья рекли: «Не сей ли был нам враг?» —

И робкая душа их встрепетала.

Мой сын, не преходи ж за нашу грань;

Но будь Анхуса жен и чад хранитель,

Над домом нашим да расширишь длань —

И не дерзнет к нам вторгнуться грабитель,

Без нас в отчизне не возжжется брань

И не восстанет буйный возмутитель.

Друг, не вдавайся в мысли: жив господь!

Как ангел божий благ ты предо мною;

Но страха сих вождей не побороть!

Шатания умов их не спокою;

Пусть я — душа, но воеводы — плоть:

Что предприму без них и что устрою?»

Так бог, властитель чувств, и дум, и сил,

От укоризны, и греха, и скверны

Смиренного Давида сохранил;

Но в тот же день непостижимый терны

В терзающий венец Давиду свил,

Да будет до конца испытан верный.

Он возвращался в Секелаг, в свой дом,

С дружиною, ведомою Йоавом:

Вдруг им с обезображенным челом,

Покрытый пеплом, в рубище кровавом,

Предстал, конем измученным несом,

Давида раб, трепещущий Соавом.

«В пустыню обратися! — раб гласит. —

Теки, спеши настигнуть Амалика;

Твой град сожжен, наместник твой убит,

Уведены от мала до велика

Младенцы, жены... Поспеши, Давид!»

Смутился вождь от рокового крика,

Но други окрылили бурный шаг,

Приходят, видят: где их были кровы,

Где на холмах вздымался Секелаг

В венце роскошном сумрачной дубровы,

Лишь угль, и пепл, и прах оставил враг,

И смрадный дым, и взрытые основы.

И се послышался великий глас.

Воссев на землю, воины рыдали:

«Господь наш бог забыл в чужбине нас!»

Сражая перси, плача воззывали,

Доколе вопль в устах их не погас,

Избытком залит гнева и печали.

Вдруг от земли воспрянул Ровоам,

Неистовый потомок Симеона,

Ужасный в гневе не одним врагам,

Не знающий святыни, ни закона,

И возопил к рыдающим мужам:

«Бог женам дал оружье слез и стона;

Мы ж станем мстить, и первому — ему! —

Вещал и перст, исполнен дерзновенья,

Простер к Давиду, к князю своему. —

Его на Амалика нападенья,

Его безумия вина всему;

Но в день сей воздадут за нас каменья!»

И люди, от страданий обуяв,

Каменья уж исторгнуть наклонились;

Но Асаил, Авесса и Йоав,

Как львы, на Ровоама устремились:

Он пал и смерть приял, заскрежетав;

Другие же содроглись и смирились.

И се Давид Авиафару рек:

«Мы в силах ли ударить за врагами?

Настигнем ли их, божий человек?

Вспять возвратимся ль с чадами, с женами?»

И сам жреца в святой эфуд облек.

И распростерся жрец пред небесами,

И так поведал, свыше вдохновен:

«Дерзай и узришь стан Амаликита,

Настижен будет хищник и сражен;

Се вижу: рать его тобой побита,

И плен плененных ваших разрешен!

Господь глаголил: «Я твоя защита!»»