Поэмы. Драмы
Шрифт:
Пожат воитель, страх чужих полков.
Он пал — и что ж? улыбкою прелестной
Его уста, зардевшись, процвели;
Не смел его коснуться тать бесчестный,
Когда по полю битвы потекли,
Да снимут с тел оружье, ризы, брони
Сыны неверной Хамовой земли;
Так, наступить боялись даже кони
На витязя, — их горний дух страшил:
Одел туманом
Бойца святое тело Рафаил,
И зрел, вещали, гор Гельвуйских житель,
Как ангел вновь на небо воспарил;
Как возносил в надзвездную обитель
Какую-то таинственную тень,
Сверкал, как пламень, дух-путеводитель,
Сопутник же сиял, как тихий день,
Лиющийся от тверди позлащенной
В немую бора дремлющего сень!
И Хуса Мельхисуя дерзновенный,
В плечах широкий, станом исполин,
Вдруг сорвал с колесницы окрыленной,
И в прах поверглись пред лицом дружин,
И их борьба всех трепетом объяла,
И вторил их стенаньям глас теснин.
Душа в потомке Хама замирала,
Давил Саулов сын его гортань;
Едва короткий меч еще держала
Страдальцова мертвеющая длань;
Погиб воитель, — нет ему спасенья,
Но и еврей не выдет вновь на брань:
Хус в судоргах последнего мученья
Скрежещет и десницу свободил,
И, уж почти лишенный ощущенья,
Герою в сердце жадный нож вонзил;
Персты героя сжались, древенея,
Он, умирая, Хуса задушил.
Что ж? не могли, дивясь и цепенея,
Отъять от выи князя своего
Хамиты руку мощного еврея
И вместе с нею труп сожгли его.
Певцы же долго в песнях воскрешали
Весь ужас состязания того.
Саул, исполнен яростной печали,
Своих сынов падение узрел,
Узрел, как рати колебаться стали,
Затрепетал и молвил: «Здесь предел,
Здесь положен конец моей державы!»
Копье подъял и к смерти полетел.
Когда ж густеть стал мрак седой дубравы
И блеск последний на скалах погас,
Тогда и властелина бой кровавый
Пожал, — он срезан был, как зрелый клас...
...Давид же в Секелаге в оно время
Друзьям корысти бранные делил.
Заря златила скал высоких темя,
Но был еще под кровом ночи бор;
Лежало на душе Давида бремя
Тяжелых дум; с твердыни скорбный взор
Он по пути, одеянному тьмою,
Стремил за цепь седых восточных гор.
«Я ими разделен с землей родною!
Что с нею сбудется?» — печальный рек
И вдруг пришельца видит пред собою:[50]
Обрызган кровью, смутный человек,
Перст на главе, раздранно одеянье,
Он быстрый вопль из уст рабов извлек.
Свирепый странник пал, храня молчанье,
К ногам Давида; но Давид сказал:
«Кто ты? Откуда? Что твое желанье?»
— «С побоища евреев я бежал,
С Гельвуйских гор, костьми их убеленных».
Так витязю пришелец отвечал,
И среди сонма воинов смятенных
При сем глаголе роковом возник,
Свидетельство сердец их сокрушенных,
Терзающий и слух и душу крик;
Властитель вспрянул и всплеснул руками
И ризою завесил бледный лик.
Потом вещал дрожащими устами:
«Поведай все нам!» И пришлец гласит:
«Саула рать истреблена врагами,
Ионафан погибнул, царь убит».
— «Ты сам ли зрел Саулово паденье?» —
Удерживая душу, рек Давид.
И муж восстал и начал извещенье:
«Был вечер; нас враги подъялись гнать —
Вдруг я увидел грозное волненье:
На холм единый стала напирать,
Подъемля вой убийственный и дикий,
Анхусова избраннейшая рать.
Их неумолчные послыша крики,
Упорство яростного боя зря,
Я молвил: «Осажден там муж великий;
Не всуе столь неистовая пря!»
И от бегущей я отстал дружины,
Притек на холм и узнаю — царя.
Он, уязвленный, близок был кончины.
Пред ним лежал пронзенный в грудь еврей;
А под холмом, как ярый рев пучины,
Как бешенство бунтующих зыбей,
Так необрезанных полки кипели,
Так рвались на Сауловых друзей.
Уж их последние ряды редели;