Последний караван
Шрифт:
Крупно - молот бьет по заготовке. Кажется, это будет клинок, но пока у этой железки не слишком впечатляющий вид. Камера отъезжает, становится видно рукава. Они не серые и не коричневые - густо-синие, перевязанные до середины предплечья черным шнуром. Камера отодвигается еще - и мы видим, что молот и клещи в руках не кого-нибудь, а самого царя Онджо. Он откладывает молот, опускает раскаленную заготовку в корыто. Макает ее сначала только частично, потом целиком. Вытаскивает из воды, кладет возле наковальни. Утирает лоб и руки тряпицей, оглядывается. Улыбается кому-то, машет рукой.
Еще один навес, под ним стол и лавки. За столом сидит красноносый старик, которого мы видели в первой серии - он еще расспрашивал купцов, откуда
Старик наливает царю, Онджо принимает чашу, прикладывается к ней. Выпил, крякнул.
– Давненько я не брал в руки молот, господин главный кузнец.
Старик, расплывшись в улыбке:
– Вижу, вы не растеряли навыков, ваше величество.
Царь хмыкает.
Старик:
– Вы - один из лучших моих учеников. Приятно смотреть, как вы работаете.
Царь:
– Если бы я не был царем, я был бы кузнецом, ты же знаешь, Мопальмо. Давай, налью тебе.
Старик подставляет чашу. Пьет, прихлебывая.
Царь:
– А лучшим учеником, наверное, был мой второй отец.
Старик:
– Ну, если честно, ваше величество, и он не был лучшим, Чумон-то. Толковым - да. А лучшим - нет. Чтобы быть кузнецом, нужно быть кузнецом. А не царем. Вот царь он был великий. Знаете, я всегда буду благодарен Небесам за то, что они даровали мне счастье знать его, кое в чем ему помочь и даже кое-чему его научить. Но уж если ты царь, тем более великий, великого кузнеца из тебя уже не выйдет... не сочтите за дерзость, ваше величество.
Царь смеется и наливает еще.
– Не сочту, Мопальмо. Лучше выпей.
Старик с удовольствием выпивает.
– Что привело вас сегодня в кузницу, ваше величество? Хотите сковать новый меч?
Царь:
– Хочу сделать подарок матери. Меч у нее есть, твоей работы, другого ей не надо. Но еще один кинжал не помешает.
Старик, кивая:
– Она обрадуется, это точно. Она всегда гордилась вашим мастерством.
Небольшое помещение, добрую треть которого занимает алтарь с приношениями. Чаши с рисом, с бобами, с фруктами, жаровня, в которой тлеют угли, плошка с благовонными травами. Масляные лампы, над фитилями крошечные язычки пламени. Над алтарем на стене портрет мужчины в парадном царском одеянии, в красном и золотом, на голове корона. Перед алтарем стоит Сосоно. Берет из плошки щепоть благовонной смеси, бросает ее на угли. Легкий треск, над жаровней поднимается струйка дыма.
Сосоно опускается на колени, кланяется в пол, встает, снова опускается и кланяется. Садится на пятки, молитвенно сложив руки, некоторое время молчит, опустив глаза. Потом поднимает взгляд на портрет. Пляшут язычки пламени в лампах, тени колеблются, и кажется, что по лицу на портрете пробегает мимолетная улыбка.
Сосоно тоже улыбается. И говорит, совершенно обыденным голосом, не взывая к святому, а обращаясь к собеседнику:
– Ну, здравствуй, государь.
– Усмехнувшись: - Мне-то ты вот уж пятнадцать лет не государь, муж мой... Здравствуй, Чумон. Ты ведь не обидишься, что я так, запросто? Никто нас с тобой не слышит, тут только я и ты.
Портрет смотрит на нее и, кажется, подмигивает слегка.
– Мне нужно посоветоваться с кем-то, вот я и пришла к тебе. Ты же помнишь своего внука, Тару? Он хороший мальчик, умный, живой, добрый, но кое-что меня беспокоит, и чем дальше, тем больше. Я боюсь за него. Он слишком похож на Пирю.
Ну да, я постаралась, чтобы неприглядное поведение моего старшего сына не побеспокоило тебя, и пока ты был жив, ты не знал всего. Но теперь вы оба на Небесах, а разве может укрыться от Небес что-либо, совершенное на земле... Ты был хорошим отцом моим мальчикам, хоть они и не твои сыновья. Ты любил их как своих,
растил их, воспитывал, но соблазн трона испортил Пирю. Он привык рассчитывать, что унаследует власть. Я боюсь жажды власти. Ты помнишь, что она сделала с твоим старшим братом, с моим старшим сыном... я беспокоюсь за твоего старшего внука, Чумон. Пока еще он юн и неиспорчен, но царицы ревнуют друг к другу и, чуть что, шипят, как гадюки. Скоро они могут начать кусаться, а пострадают дети. Тару уже видит эту вражду. Младшие, Мару и Ёру, пока еще малы и ничего не понимают, но это изменится, и когда они поймут...Когда опасность братской вражды нависла над нашими с тобой детьми, я знала, что делать. Но с тех пор прошли годы. Мне уже не под силу будет основать новые царства для детей моего Онджо, и доживу ли я... Чумон, что мне делать? Как мне оградить мальчиков от золотого чудовища, готового проглотить их души? И особенно Тару, он же старший, он уже знает, что скорее всего унаследует трон... Как это знал твой брат Тэсо, как это знал наш Пирю... Скажи мне что-нибудь, Чумон.
Тени качаются, портрет на стене хмурится, но ответа нет.
Сосоно вздыхает, кланяется еще раз в пол.
– Что ж, спасибо, что выслушал. До встречи, государь.
Сосоно идет через территорию дворца. Вместе с ней служанка. Уже вечер, стемнело. В руках у служанки покачивается фонарь на длинной рукояти, которым она освещает дорогу госпоже.
В своем дворике, там, где пруд и беседка, Сосоно сворачивает к горбатому мостику, поднимается на него. Смотрит на отражение звезд в воде, потом на небо.
– Утхэ, - говорит она, - я спрашивала Чумона, как мне быть, спрошу и тебя. Насчет твоего внука, Тару...
Звезды мерцают, вода в пруду вздрагивает, а больше ничего не происходит.
Сосоно усмехается:
– Ты, как всегда, молчишь и предоставляешь решать мне? Вы оба как сговорились. Хорошо, я решу. А ты присмотри за Тару, дорогой. Защити его, как всю жизнь защищал меня.
Служанка, вполголоса:
– Айгу, госпожа, обоих мужей побеспокоила, что-то будет...
Сосоно, не оборачиваясь:
– Ты что себе позволяешь?
Служанка, кланяясь, с испугом в голосе:
– Простите, ваше высочество, простите...
Сосоно:
– Прикуси язык и идем.
Служанка:
– Слушаюсь, госпожа...
– и поспешно семенит вперед с фонарем.
Поднимаются на дворцовое крыльцо.
Ясный, солнечный день. Площадь перед царским дворцом. Сегодня здесь ярко и шумно. Посреди площади устроен помост, на нем нарядные девицы танцуют что-то национальное. Взвизгивает флейта, гудят струнные, рокочет барабан, кружатся подолы, летят рукава, блестят украшения, сияют улыбки. Перед дворцовой лестницей - столы, уставленные всевозможными яствами, за столами сидят пирующие. Посередине - царское семейство, его величество Онджо, обе его супруги, царица-мать. И старший царевич здесь, а младших сочли недостаточно взрослыми для центрального стола. С обеих сторон от царского стола стоят столы для знати попроще, там сидят царские министры, генералы и прочие приглашенные. Еще дальше от центра мы видим и главу каравана из Когурё, Ёнгана, вместе с ним его спутники - Кёльсан и юный Чинмо. Рядом с купцами можно заметить и старика Мопальмо. Он уже сильно раскраснелся, явно уделив пристальное внимание выпивке.
Слуги наполняют чаши; царь поднимает свою. Едоки, видя такое дело, перестают жевать и глядят на царя.
Онджо:
– Матушка, мы счастливы видеть вас в добром здравии, и да благословят вас Небеса еще многими годами жизни.
Все пьют, отдуваются, закусывают.
Сосоно:
– Я хочу сказать пару слов.
Едоки снова останавливаются.
Сосоно:
– Я приняла решение.
Все внимательно слушают, на лицах любопытство.
Сосоно:
– Теперь, когда я уже стара...