Процветай

Моя грудь разрывается, каждая частичка меня кричит внутри. Я чувствую, что сломал единственную девушку, которую когда-либо любил. И всё, что я хочу сделать, это собрать её по кусочкам и вернуть в прежнее состояние. Я ищу ее глаза, наполненные слезами, и даже когда Райк перекрывает кран, мы оба дрожим не только от холода.

— Лил, тише, — говорю я, чувствуя, как ее боль пронизывает меня насквозь. — Все хорошо, — она прижимается ко мне, словно я могу выскользнуть из ее объятий, отпрянуть и уйти. Я ни за что так не поступлю. Наша любовь — это редкий дар. От нее я не могу отказаться, даже если бы попытался. Когда она кричит, такой же крик разрывает меня. Когда она плачет, мой мир утопает в горе. Когда она любит, я по-настоящему, по-настоящему парю.

Я никогда не хотел никого другого, кроме Лили.

— Прости... меня... — всхлипывает она, ее черная рубашка с длинными рукавами прилипает к худому телу. Она утыкается головой в изгиб моего плеча, и я крепко обнимаю ее, поглаживая по спине. Согревая ее своим прикосновением. Это катастрофа. Еще одна среда, когда мы оба, измученные и разбитые цепляемся за тот факт, что не можем жить друг без друга, но терпим поражение от препятствий, которые говорят, что мы должны это сделать.

— Простить за что, Лил? — шепчу я.

— Я хотела тебе рассказать... — шепчет Лили, вылезая из ее укрытия на моем плече. Ее мокрые волосы потемнели и обрамляют бледные щеки, из глаз льются печальные слезы. Я глажу ее по голове. Все хорошо, Лил. — Вчера я собиралась... я испугалась...

— Лили... — мягко говорю я, — ...ты можешь рассказать мне всё.

— Только не это, — она качает головой, заливаясь слезами. Я провожу большим пальцем по ее холодной коже. — Только не это.

Горячие слезы катятся по моим щекам. Она могла мне изменить. От этой мысли я на секунду перестаю дышать. Я не могу придумать ничего другого, что могло бы причинить ей такие муки и чувство вины. Мои губы почти касались ее лба, пока она смотрела на свои руки, словно они были воротами из этого мира.

Я беру их в свои, переплетая наши пальцы. По очереди. Если она хочет уйти, я уйду вместе с ней.

— Ты должна сказать мне, Лил, — шепчу я, когда в ее зеленых глазах появляется еще больше слез. — Я не могу гадать, — я пытаюсь сдержать эмоции, но я так тесно связан с ней, что почти невозможно не почувствовать каждую мелочь. Это как прикосновение пальцев к огню, а затем к снегу. Я в ужасе от того, что она может мне сказать, но еще больше я боюсь потерять ее. — Пожалуйста... не заставляй меня гадать.

Она кивает несколько раз, оставаясь спокойной. А потом ее губы раздвигаются в шоке и осознании.

— Ты думаешь... ты думаешь, что я изменила тебе? — ее лицо пропитано болью, от такой возможности. Что? Я насильно сдерживаю слёзы.

Эта боль ощущается словно кто-то сровнял меня с землей бульдозером.

— Я не знаю, Лил, — вздыхаю я. — Ты вела себя отстраненно, и ты не поехала со мной в Париж, так что у тебя было столько времени в одиночестве... Я просто, я не... я не знаю.

— Я не изменяла, — говорит она, ее подбородок снова дрожит. Она выглядит так, будто может ударить меня по руке, как она обычно делает. Но у нее нет сил на это, не осталось сил на этот удар. — Ты должен мне верить.

— Я верю, Лил, — говорю я, делая вдох, но не от полного облегчения. — Но ты должна, черт возьми, рассказать мне, что происходит.

— Я была расстроена... подавлена, — она трет глаза ладонью, но слезы все еще не прекращаются. — И я хотела что-то сделать, и я просто подумала... что это поможет, — стыд нарастает, когда она переводит взгляд с насадки для душа на свои колени, обхватив себя руками.

— Просто скажи уже, — призываю я. — Что бы это ни было. Просто выплесни это прямо сейчас, любовь моя, — я просто хочу, чтобы она снова почувствовала себя хорошо.

Она сосредоточенно смотрит на наши переплетенные руки.

— Я не знала, как тебе сказать... Думала, что пока ты будешь в Париже, я найду хороший способ сказать тебе это, но я не... я не думаю, что хороший способ существует. И я просто продолжала откладывать это, думая: Вот завтра наступит тот самый день, — она продолжает тереть глаза.

Наконец, она опускает руки.

И, глубоко вздохнув, говорит: — Я на восьмой неделе беременности.

Меня охватывает холод, словно машина врезается в меня с правой стороны. Стекло разлетается вдребезги. Машину заносит. Переворачивает. Подушка безопасности срабатывает, врезаясь мне в грудь и выбивая дух. Шок и страх вгоняют меня в состояние, где нет места мыслям.

— Ты не можешь быть... — кровь приливает к голове. Мой взгляд падает на ее живот, на черную рубашку, прилипшую к животу. Я скатываю ткань к ее ребрам. Я принял слегка выпуклый животик за прибавку веса. Ничего такого, что могло бы перевернуть нашу жизнь с ног на голову.

Наконец, я смотрю на других людей, которые всё это время стояли в ванной. Райк. Коннор. Роуз. Роуз...

— Ты беременна, — говорю я ей.

— Мы обе, — тихо говорит Роуз, испугавшись меня. Все боятся меня.

Или того, как я отреагирую.

Я никогда не хотел детей. Даже ни разу не задумывался об этом. Я эгоистичен, сломлен и озлоблен. Как бы сильно я ни любил Лили, есть вещи во мне, которые никогда не изменятся.

— Это невозможно, — говорю я. Хотя возможно. С тем количеством секса, которым мы занимаемся и не всегда защищённым — это всегда могло быть конечным результатом.

— Вероятность мала, но это не невозможно, — отвечает Коннор, небрежно засовывая руки в карманы брюк. Он знал об этом уже некоторое время. — Их циклы синхронизировались после совместной жизни. Я не предохранялся с Роуз, и уверен, что ты не предохранялся с Лили.

— Я забывала принимать противозачаточные несколько дней, — шепчет Лили, не в силах встретиться со мной взглядом, глядя только на свои руки, которые я оставил. — Я не осознавала это, пока не...

Я снова беру ее за руки, и ее слезы текут сильнее. Я сжимаю их.

— Ты могла бы сказать мне раньше, — мои мысли возвращаются к вчерашнему дню, и я нахмуриваюсь. То, что я сказал вслух о детях — я раздавил ее, и даже не осознал этого. Вспоминаю дальше. Париж. Эта ночь все еще ощущается как глубокий шрам под моей кожей. Я был потерян, и ни одна часть меня не смогла бы правильно среагировать на эту новость.

У нее было восемь недель, а может, и меньше, чтобы сказать мне правду. И все это время я не был достаточно сильным, чтобы справиться с этим. Я могу сидеть здесь, промокший до костей в ледяной воде, сжимая ее в моих объятиях, и признаться в этом.