Рисуко

– О, простите. Простите, лейтенант, - я вытащила имбирь и взяла из мисочки свежий кусочек.

Она зажгла еще одну пилюлю могусы и поднесла к ноге Масугу. В этот раз он дернулся.

– Ну, - сказала она, - ты нашла то, что искала?

– Нашла? – начала я, но тут лейтенант застонал, и его туманные глаза сосредоточились на моем лице.

– …ко? – прошептал он, и его лицо, что было как у мертвеца, озарила улыбка.

– Ко? – спросила я. Он вряд ли называл бы меня по кличке, ведь обращался ко мне, как к Мурасаки.

– …ко-ко, - лепетал он, пальцы потянулись погладить мою щеку. Они были холодными. Краем глаза я заметила, что Миэко напряглась. – Вы…за…?

– Что? – я растерянно моргнула, он не спал, что было хорошо, но вел себя так….

– Вы…за…! – повторил он, его лицо стало как у ребенка. Пальцы сомкнулись на моем подбородке. Глаза Миэко расширились. Большие слезы катились из глаз Масугу. – Вых… за мя…! Вых… ко-ко!

– Вы…? – я не могла двигаться. – Выйти за вас замуж?

– Он не о тебе, - прошептала Миэко очень тихо. – Он думает, что говорит со мной.

– Убей меня снова, - всхлипнул Масугу. Его глаза закатились, а рука, державшая меня за подбородок, упала, он снова погрузился в сон с открытыми глазами.

Убей меня снова. О чем он?

– Не давай ему потерять сознание! – рявкнула Миэко, но она плакала, слезы вины, несомненно, из-за его слов.

– Ты! – прорычала я, забыв об имбире в руках. – Он бы не захотел жениться на тебе! Он знает, что ты пыталась его убить!

Миэко села на пятки, удивленная моей атакой.

– О чем ты говоришь?

– Он знает, что это ты его отравила, ты… разгромила его комнаты и…!

– Я! – Миэко зло рассмеялась. Она уронила пилюлю, та начинала жечь ее пальцы. Ей пришлось затушить ее рукавом, чтобы соломенный настил не загорелся. – Он знает, что я бы его не тронула. Ты была той…

– Я слышала его! – я вдруг встала, широко расставив ноги. – Прошлой ночью! В Убежище! Он сказал, что ты пыталась убить его пять лет назад! Я слышала его.

Она уставилась на меня.

– Слышала…? – я ожидала, что она разозлится, но на ее лице появилась печаль. Она покачала головой, зажгла другую пилюлю и поднесла к ногам лейтенанта. – О, Рисуко. Я думала, что уловила чье-то движение снаружи. Этот идиот сказал, что мне показалось, но я знала… Ты все же одна из нас, да? Ты дала ему слишком много мака и устроила бардак в комнатах. Но ты все равно куноичи.

– НЕТ! – прорычала я, содрогаясь от гнева. Если бы у меня был меч… я бы его использовала, несмотря ни на что. Не вредить. – Нет! Я не убийца, как ты! Леди Чийомэ говорила, что куноичи – «особый вид женщин», но все вы такие! Убийцы! Я не могу быть одной из вас. Ни за что!

Миэко не отводила от меня печального взгляда.

– Но ты отравила вино Масугу. Он мог умереть от этого, знаешь ли… И хотя жениться он хочет на мне, ты ему тоже нравишься.

– Отравила? – пролепетала я. – Никогда! Ты…!

– Зачем? – вздохнула Миэко. – Чтобы порыться в его комнатах. Какая трата.

– Это сделала ты, а не я, - мои ладони впились в миску и имбирь. – Я знаю, что это тебя он обвинял в попытках его убить!

– Пять лет назад, - вздохнула Миэко, печаль выливалась слезами, - он попросил меня выйти за него замуж, и я…

– Отказалась, - сказала Чийомэ-сама с порога, - зная свой долг.

Мы с Миэко вскрикнули и обернулись. Госпожа одарила нас привычной усмешкой и прошла к нам. За ней шагал мрачный Ки Сан.

– Поздравляю, Рисуко, - сказала леди Чийомэ. – Ты заслужила пояс посвященной. Вот только им, наверное, придется повесить предательницу.

30

Бой белого и алого

– Я не предательница! – прокричала я, рухнула на колени и поклонилась. Имбирь высыпался на татами. – Это Миэко….!

– Нет, - сказала Чийомэ-сама. – Если бы Миэко поступила так из своих чувств и отравила Масугу, чтобы обыскать его комнаты, она не сделала бы это так неумело, - я удивленно подняла голову. Леди Чийомэ смотрела на Миэко, что кланялась рядом со мной. – И, конечно, если бы она хотела его убить, он бы умер. И никто из нас не был бы свидетелем.

Чийомэ-сама фыркнула и посмотрела на меня.

– Это сделал новичок. Дитя, - она обвела жестом комнату с отвращением. – Никто из моих куноичи не устроил бы такой беспорядок при такой простой работе. Точно не моя Миэко.

Я повернулась, чтобы обвинить ее, но Миэко дальше жгла полынь у пяток Масугу. Ки Сан поднес к губам лейтенанта настой, заставляя его выпить жидкость. Масугу давился ей.

– Рисуко, посмотри на меня, - резкий тон Чийомэ-сама заставил меня обернуться. – Я ходила в Убежище. Фуюдори и Маи сказали, что ты поздно пришла прошлой ночью, а они редко соглашаются даже в том, что солнце встало. И теперь я узнала, что ты использовала свои отличные умения, чтобы шпионить за лейтенантом и Миэко.

Я хотела говорить, но страх сковал меня, сжал горло, грудь, ноги. Я пыталась умолять ее глазами, но ее лицо было лишено тепла, и я отвела взгляд. За ней на двери висел свиток.

– Может, - леди Чийомэ говорила ледяным тоном, - ты решила сходить к Масугу, когда его не было в комнате? Может, ты принесла отравленное вино на случай, если он вернется, а ты не закончила? Ки Сан сказал, что учил вас травам, конечно, он клянется, что у тебя хватило бы ума не использовать сразу всю бутылку макового сока.

На стене была знакомая надпись:

«Быстро падают солдаты

Битва белого и алого

Лепестки на снегу».

Каллиграфия была очень знакомой. Моего отца.

– На кого ты шпионишь? – спросила старушка. – Имагава? Им конец.

Свиток был таким же, как тот, что висел на двери в моем доме, только вместо рисунка вишневых цветов на дне пергамента был ровный круг – полная луна, метка Мочизуки.

Отец. Кисть, которую он держал как нож. Я училась писать и любила смотреть, как он практикует каллиграфию и рисование. Он сидел в нашем дворе, смотрел на голую сакуру, длинный лист рисовой бумаги лежал на низком столике. Я пыталась повторять прекрасные письмена и цветы отца кусочком земли. Он писал стихотворение в, казалось, сотый раз, начал рисовать каскад цветов, и я спросила, зачем он рисует вишню осенью. Он задумался на миг, отложил кисть и сказал:

– Лепестки падают лишь раз зимой, но в твоей памяти они падают каждый день.

– БЕЛКА! – рявкнула леди Чийомэ. – На что ты уставилась?

Не посмотрев на нее, хотя я должна была, я указала и выдохнула:

– Откуда у вас стихотворение моего отца?

Леди Чийомэ моргнула и посмотрела на свиток. Она взглянула на меня, и недовольный вид сменился знакомым расчетливым выражением.

– Твоего отца?

– Конечно! – выпалила я. – Я знаю его наизусть! Я бы узнала этот почерк везде! Клянусь, это стихотворение отца!