Роман о себе
Шрифт:
Остров Ионы, целая колония птиц. В ясную погоду он - поднят миражом. У берега касатка нырнула, показав черную спину, и мерно погрузилась, вильнув плавником. Восход с радугами, две радуги повисли. В них растворились облака багровые, потом отклеились; стала видна длинная взлохмаченная непрерывная полоса облаков. Нет, это вовсе не облака, а стаи толкущихся, как комарье, птиц. Лежим на берегу, объевшись ягод, запекаем рыбу в золе. Море от нас скрыто намытой галечной косой. Я решил глянуть на море за ней. Было тихое, выглянул: е-мое! Зыбь пошла несусветная, сахалинская... Бежим к боту, все бросив, - уже не до смеха. Гребем, отдаляется бурый с зеленью берег, с полосой от скатывающейся речки. Вблизи он малоприметный, как если подходишь вплотную к картине. А отгребли, - удаляется, постепенно изменяясь. Восход приподнял его, сверху образовался купол синевы, по скатам волн полосы играют. Птицы возвращаются; сверху, как пролетают, осыпают нас пухом. Потешаемся над Колькой, которому топорок прокусил палец. Генка наказывает топорка отрублением головы. Я голову взял топорковую, а она смотрит, как смотрела,
– "Мне что до этого?" - "Обрюхатил девку, а сейчас в кусты?" - смеется повар. Все выходят, смотрят, чем у нас поживиться. Мы привезли бот яиц.
Птицы уже по второму разу неслись, а мы только утвердили свой особый статус. Капитан стал гнать нас на берег, как до этого в море. Раз глаза закрыл, закричал: "Добудьте волоса на кисти. Там кони дикие ходют, отрежьте с хвоста". Он слышал про табун диких лошадей, оставшихся еще от японцев. Я описал остров Елизаветы, "похожий на раскинувшуюся женщину". Но там не бабу ловить! Попробуй поймай дикую лошадь голыми руками? Лишь наш кэп мог дать такое задание. Зато мы поймали жеребенка: "Он стоял смирно, расставив худые ноги, кожа у него прыгала на спине, а бок обсыхал и становился желтым; он тяжело дышал и косил на нас блестящим глазом по-японски, и Генка вдруг обхватил его за шею и поцеловал прямо в мягкие черные губы, и повалился на траву: "Все одно, что девчонку милую поцеловал!.."
Так оно и было, как в рассказе, что Генка поцеловал дикую кобылку. Но я не умилился, смысл был в другом: в тоске. Отчаянное, на грани истерики, буйство моих героев из цикла рассказов "Москальво" кажется немотивированным. Но оно выводилось из предыдущих новелл. Фатальность судьбы, прозвучавшая в "Счастливчике" и "Нашем море", проявляет себя в иного рода сумасбродствах; дает себя знать среди скоротечных удовольствий и встреч, "выпавших героям случайно, как выпадает счастливый лотерейный билет" (О. Михайлов). Надорвав нити с землей, я сделал эту тему лейтмотивом.
База Спафарьево, там мы часто бывали, имела отвод: длинную отмель, уходящую в море километров на пять. На конце отмели - островок Недоразумения, похожий на риф. Я сделал его названием рассказа, вызвав справедливый упрек В. Лакшина: "Название - не находка!" Но я тяготею к географии мест, это моя слабинка. На рифе построили баню, в двух шагах от нее затонул полутис "Ишим", его почти засосало в песок.
В бане, разделенной невысокой перегородкой, мылись моряки и работницы рыбокомбината. Помывшись, работницы спешили уйти по косе до прилива. Бывало, прилив застигал их, а также разыскивавших рыбу собак, и они бежали, высунув язык, чтоб не утащило в море. А моряки, наоборот, ждали прилива: подходил бот и забирал их на шхуну.
Утром еще, как подошли на сильной зыби к Спафарьево, стали знакомиться с работницами. Одна из них, рослая, статная Любка, сказала: "Я видела из окна, как вы подходите. Судна не видно, одни брызги. Говорю Зинке: "Обязательно влюблюсь в матроса с "Крылатки", - и смотрит на Генку Дюжикова. А вечером в бане, общаясь с Колькой в клубах пара, признается ему, спутав с Генкой: "Так мужика хочется, прямо места себе не нахожу, а все не по мне, пресные какие-то... Вот бы такого, как ты, полюбить!" Маленький Колька удивлен таким выбором, но держит марку: "Я вообще отчаянный, - согласился Колька, - я всякую глупость могу сделать". Ради такого дела он решает окончательно завязать с морем, и, отвязав в рейсе от шхуны лодку-ледянку, гребет сюда, пересилив шторм, выстроив по дороге план своей с Любкой жизни. "На, передай Генке от меня, - Любка протянула букет ромашек. Насобирала в тайге, думала, что придет...
– и захохотала вдруг. "Ты чего?" - испугался Колька".
– "Смешное подумала!..
– и добавила тихо, глядя внимательно на него.
– А голос твой мне точно знакомый". Я пожалел невезучего Кольку Помогаева в рассказе "Лошади в порту", придумав ему семейную жизнь: что будто бы он живет, как у Бога за пазухой, ловя каракатиц и сбывая их в пивной ларек. В рассказе Генка Дюжиков, зайдя с моря в поселок и случайно застав дружка, который клянчит пиво в долг, - забыв про те дела, что они творили на Шантарах, - отнесся к Кольке со всей строгостью: "Он в упор посмотрел на меня, как только он один умел смотреть, и я понял, что сболтнул лишнее, и тотчас почувствовал, как что-то надвигается, что-то жуткое и отчаянное, неотвратимое: "Жену уведет у меня, огород разрушит, козу эту продаст..." Я видел по его глазам, что не миновать беды, не простит он мне мою радость, и ожесточился против него внутренне".
Сам же Генка, стряхнув с себя землю с ее искушениями, был наповал свален любовью в рассказе "Москальво". Там Генка, ведя судно, высмотрел среди баб, загорающих в чем мать родила на полузасыпанных песком кунгасах, девчонку. Потом он пытается установить ее личность в поселке, и устанавливает-таки: "Она была худенькая, юная, совсем девочка. Смуглое ее лицо с выпуклым лбом, густые выгоревшие на солнце волосы, нежный свежий рот и раскосые глаза, - все это было лучше, чем надо...
– "Я тебя в бинокль увидел, - сказал я.
– У тебя родинка на этом месте, верно?" - "А ну тебя!" захохотала она, и у нее было такое веселое милое лицо, что я тоже засмеялся: я прямо влюбился в нее с первого взгляда". Генка Дюжиков в нее влюбляется, как в ту дикую кобылку, но он, хваставшийся связью с дочкой повара: "Кто ее не охмуряет! Зато с плаванья приду, только моя будет...", - разве он, Генка, способен на такую жизнь? "Я видел, как она, вылетев в полосу лунного света, как наткнулась на него с разбегу, и проговорила, задыхаясь: "Не уходи... Генка", - и
Критик Олег Михайлов в рецензии для "Советского писателя" почувствовал в рассказе "нечто иное, серьезное, если угодно, большое и настоящее, выражающее глубинные отношения между людьми", - я благодарен за такую оценку, но смысл как раз в противоположном: в необратимой утрате важных начал, хотя внешне как бы утверждается их приобретение. Другое дело, что потом, в море, это осознается в новой ипостаси, которую навеет удаление, как в образе ледового миража!
– оставляя незаживающие сердечные раны. Должно быть, от такой раны и погиб Колька Помогаев, став жертвой бедовой Любки, которая не сумела отличить его в бане от Генки Дюжикова.
Страдая за них, и что сам такой, я искал слова, чтоб выразить свои чувства: "наговор", набор неуправляемых, выстраиваемых в лексическом беспорядке слов; порой впадал в транс, нес тарабарщину: "и безо всякой связи подумал: сколько друзей растерял я по свету, сколько ребят увезли от меня во все стороны пароходы, я даже не знал, где они сейчас, и мысленно пожелал им, чтоб не утонули, и, значит, если кто-нибудь из нас хоть раз испытал что-то такое, то поймет и не осудит нас..." Я уже усвоил, что грамматический строй речи существует не только для того, чтоб грамотно выразить себя. Живой язык сообразуется с ритмом, который ему задаешь своим переживанием, волнением, тоской, токами крови... Вот и заработает тогда-то та-та-тайный передатчик обратной связи, а ты весь - тончайший улавливатель слов, единственно нужных тебе, и твоя антенна - кончик пера!
В крошечном рассказике "Мыс Анна", который Василь Быков назвал "родней "Постороннему" А.Камю, волна чувства, круша все препоны, устремляется с первого слова, без всякого оповещения. Стихия зачина, укладываясь в период почти из одной текущей до бесконечности фразы, построена на лунной фазе, на амплитуде движения, развития и затухания морской волны: "В Анне, в портовой забегаловке с кружевами пивной пены на земляном полу, с запахом гнили от винных бочек, в сутолоке и криках товарищей, с которыми Дюжиков вернулся с промысла, маленькая гадалка Аня предсказала ему скорую гибель, а он, засмеявшись, выхватил карту, которую девочка сжимала в худеньком кулачке, и, не посмотрев на нее, разорвал в клочки. А потом, вернувшись к столу, глядя через замутненное дыханием окно на застывшую бухту и стояночные огни судов, он вдруг подумал об этом всерьез - о той последней минуте, которая может наступить не сегодня, так завтра, и погаснет свет в очах, и вытечет из души вся боль и вся радость, как летний дождевой ручеек..."
Не знаю, остался ли Генка живой, перейдя на "Воямполку", несчастнейшую шхуну, когда ее в Сахалинском заливе захватили зыбучие пески. Это жуткое дело там, на мелководье: деревянное судно, проваливаясь между волнами, днищем цепляется за донный песок. Я описал в "Последнем рейсе "Моржа", как Вершинин с Батьком, - на руле сам Счастливчик!
– проходят пески, не обращая внимания на буи, так как им нельзя доверять. Там в рулевой корифеи, величайшие моряки!
– и то Вершинин, когда Батек начинает суетиться, обряжать его к смерти, а капитан недоволен местом погребения на песках, - тогда, изловчась, Вершинин раскровянил Батьку сопатку, - то есть и на "Морже" не все так гладко обошлось на песках. А на "Воямполке" вдобавок - дифферент, перекос от тюленьего жира. Шхуна завязла в песках, ее засосало до марсовой бочки еще раньше, чем явился спасатель "Атлас".
А я был уже на зверошхуне "Белек", среди людей, изломанных судьбой, избитых без пощады. Там и произошел случай с китом, который спал на воде, и мы на него наехали ночью на боте. Хорошо, что кит не открыл пасть, а только шевельнулся слегка, что было достаточно. Я не намерен больше шутить, так как увидел не промысел, а убийство зверей, и об этом я сказал, не покривив душой. По-видимому, хватит одного описания: "Между тем берег был уже совсем рядом и оттуда, заглушая рев прибоя, доносился храп спящего зверя. Они обошли остров с подветренной стороны и стали медленно подходить. Несмотря на то, что был отлив, вода стояла высоко, как это бывает в пору полной луны. Прибой разбивался на камнях, окатывая бот брызгами и пеной, и в темноте они долго искали узкость между осохших камней, чтоб пристать. Бот ударялся широким, обшитым железной рубашкой носом о камни, а люди прыгали на берег один за другим, исчезая в пене, оскальзываясь на мокрых, оклеенных водорослями камнях, а выше линии прибоя камни были сухие; рубчатые резиновые подошвы сапог прямо липли к ним. Они довольно быстро продвигались в темноте и минут через сорок добрались до гребня, а лежка тюленя была за гребнем, и от храпа зверя глохло в ушах. Одолев гребень, они увидели тюленей, лежавших на галечном пляже. Прибой бил передним тюленям в морды, они отползали вверх, они не слышали людей из-за шума прибоя. Но тут кто-то из ребят сделал неосторожное движение, а возможно, вожак учуял запах человека. Он закричал, а вслед закричало несколько тюленей. Моряки слышали шум гальки, растревоженной ластами животных, и плеск - это передние тюлени уже добрались до воды. Тогда помощник выпустил ракету, и они кинулись... На ботах, курсирующих вдоль берега, включили прожекторы, и в их свете лежка представляла фантастическое зрелище. Была плотная, серая, хрипящая масса зверя, которая ползла к морю, - многие тюлени не слышали вожака и спали, задние налезали на передних и не могли перелезть через них; фигуры людей, бежавших наперерез зверю, утопая по колено в крупной гальке; глухие удары дубин, хруст раздробленной кости и искры от камней, когда бьющий промахивался, и многие тюлени, видя, что им не выбраться к воде, ползли обратно и укладывались на гальке, глядя, как люди подбегают и убивают их..."