Роман о себе

Затеяв жизнеописание Иры в минуты идущего между нами разговора, которым надо бы дорожить, я вижу причину такой забывчивости в неудобстве, что зашел сюда как будто бы молодой. Мне хочется убежать из своего возраста... Да я бы отдал эти годы только за то, чтоб не видеть себя такого, вроде Вани Ласкова, сидящего на кухне Иры и хлебающего суп или борщ! Поэтому я спешу преждевременно проститься с Ирой и перескочу лет через 10-12, когда я, узнав об отъезде Заборовых, зайду к ним с Аней, застав Иру с Кириллом. Тогда подрастал их сын и училась в университете дочь Машка. Ира будет сидеть печальная, переживая, что уезжает, побаиваясь, должно быть, как поведет себя муж в новых обстоятельствах и посветит ли ему вообще заграница. Ее удивляла, о чем она призналась мне, абсолютная убежденность Бори, что он пробьется в Париже. Подавленная, не представляя, что ее ждет, - ведь отъезд тогда был полным изгнанием!
– растерянно бродя по новой квартире, полупустой из-за проданных вещей, она принялась уговаривать меня тоже уехать. Имея возможность остаться за границей в любом рейсе, я б не уехал из Минска из-за принципа. Надо было пробиться в Союз писателей, все на нем завязалось, я себе не принадлежал. Чтоб успокоить Иру, опасавшуюся поменять Минск на Париж, я показал ей в окно. Там прилично одетый гражданин, по виду заведующий научной лабораторией, а, быть может, и деятель искусств, поставив рядом портфель, подрагивая от высвобождения, выписывал желтой струей автограф на мартовском снегу. Я привел гражданина как положительный пример, поскольку он отошел от тротуара, а не мочился среди прохожих или им на головы с этажа: "Если будешь скучать, глянь оттуда из этого окна", - Ира усмехнулась, и эту улыбку я запомнил. Мы расстались, и было нелегко обяснить Ане, которую я подготовил к Ире заранее: что ее встретит очень красивая тетя, и как все будет замечательно там, - я не мог никак развеять детское недоумение, что тетя почти что и не заметила Аню со мной.

До этого я к месту и не к месту упоминал Борю Заборова и, слыша из кухни его приближающиеся шаги, хочу внести ясность насчет наших отношений. Весь смысл этих отношений заключался в том, чтоб, видя Заборова раз в три месяца, а потом раз в три года, постоянно держать его на языке, бахвалиться, что есть у меня такой друг - Боря Заборов. Потеряв Шкляру, я искал в Минске замену. В общем, искал уже не друга, а собеседника на короткий час, о котором можно было бы сказать словами Ги де Мопассана: что с ним дышится так же легко, как у берега моря... Вот он вошел, чтоб отбыть со мной пять минут, среднего роста, не потерявший стройности и от этого кажущийся повыше, с длинным небритым лицом и картавостью еврея, с синими глазами, узкогрудый и слабосильный, как могло показаться, не знающий, что такое физическая закалка, но неудержимый и запальчивый, как в фосфоре весь. Помню, как он вспыхнул, когда Володя Короткевич, язвительный белорусский романист, прошелся по поводу небрежного оформления Борей некоторых книг. Все знали, и в том числе Володя, что Боря занимается книжной графикой всерьез, делает на ней имя, делает конфетки из говна. Но если нужны деньги, а заказы плывут, то не в каждой же книжонке будешь выкладываться, или не так? Ничего такого не сказал Короткевич, но как взвился Боря!
– вошел ничем не приметный мужчина: просвечивающиеся волосенки, зачесанные по-детски на лоб; в каком-то джемпере сереньком или кофте, в брюках каких-то. Добавит к ним шляпу и пальто - и пошел: воротник поднят, руки в карманах, синие глаза фотосинтезируют окрестность: нет ли приметной натуры? Он взял первое место в старом Доме творчества Якуба Коласа, где устроила конкурс-просмотр среди эстетствующих мужичков белорусская поэтесса Вера Верба. Я видел ее, когда прогуливался с теткой в трамвайном переулке, забыл упомянуть: она прошла мимо, не узнав, став похожей на свой псевдоним, то есть на корявое дуплистое дерево; закутанная в линялую шубу, глотающая, вместо таблеток, суперсексбоевики и негодующая на их отсталость, непрофессиональность, - такие боевики в изобилии поставляла жуткая фирма Кудрявцев и К*, где корпел редактором, заклеивая фиговыми листочками членообразные слова, "великий бобруйский писатель" Михаил (Моисей) Наумович Герчик. Молодая Вера Верба отдала Боре высший балл, - еще бы ей не знать, кому давать! Я не был там, но если б заявился, был бы изгнан и бежал, как лермонтовский Гарун.

В Домах творчества у Бори не было недостачи с натурой: одна художница одевается, другая раздевается, он еле успевал натягивать на подрамники холсты. Тут ничего удивительного: он работал, как вол. Один только раз я видел его отдыхающим. Шел с Натальей, вдруг видим Заборова: сидит в парке на скамейке, как и я любил так. Всегда крайне занят, а тут - на тебе!
– сидит, скучает, дурака валяет. Наталья все порывалась сказать: "Доброе утро!" - я еле ее отговорил, стал уводить: пусть отдохнет великий труженик, скажешь "Доброе утро" в другой раз!.. Однако Наталья, по-видимому, не забывавшая Борин поцелуй на нашей свадьбе, когда он под крики "Горько", меня опередив, припал к ней, как к своей, - Наталья произнесла, отчего-то на Борю прогневавшись, сидевшего скромно на скамейке: "Какой подлец!" - а чтоб ей такое слово выговорить, ох, как ей надо рассвирепеть!.. Это был единственный человек из моих знакомых, от которого отлетала национальность; он не носил это, как мету, вообще не имел никаких мет, так как с рождения был помечен как художник. Но когда я на него смотрел, я помнил, что он еврей, и тотчас вспоминал, что и я такой же, - мне было приятно себя с ним в этом смысле объединять. Боря Заборов, в отличие от Иры, оставался в стороне от едких кривляний "русскоязычных" насчет "Бори-боксера, друга Шкляры". Когда я заходил к Заборовым с Аней, то я хотел застать именно Борю Заборова, и я его не застал. Но еще раньше, за месяц или два, мы неожиданно увиделись в коридоре издательства "Мастацкая литаратура", - сам не знаю, что я там потерял. Я слышал, что Боря оформил "Гамлета" в белорусском переводе, был сам доволен графическими миниатюрами. По Минску гулял слух, что Заборов заказал для себя лично в типографии два экземпляра с обложкой из замши, на которую угробил Иркины сапоги. Вообще-то случай по тем временам небывалый, что такое он сумел вытрясти из них! А то, что ему, отщепенцу, давали заказы, уже изгнанному из творческого союза?.. Да, он умел устраивать свои дела! В коридоре издательства он появился и шел навстречу, расстегнутый, как всегда, пальто с поднятым воротником, руки в карманах и так далее. Мы не виделись лет пять, я заметил его первым и думал пройти, помахав рукой, как любому из знакомых. Махнул - и прошел мимо, а знакомый, привыкнув к таким молниеносным проходам, и не подумает, что столько-то там не виделись лет. Боря, вдруг обнаружив, что это я, стал, как вкопанный, раскрыл объятья, расцеловал, умиленный, и оторвался, - и все сказано, нечего больше сказать.

Я задержал Борю, обнявшего меня на кухне, отчетом о тех, кто побывал в его с Ирой отсутствие у них на квартире. Такой отчет я обязан был сделать: Боря давал мне на хранение ключ. Меня навестили у Веры Ивановны в поисках ключа для тайных свиданий философы, психологи, виднейшие теоретики научного коммунизма. Жены теоретиков стоили того, чтоб им изменять: старые, ревнивые, они подмазывали к морщинам горделивые выражения своих мужей. Еще больше раздражали меня их мужья, устраивавшие интеллектуальные посиделки у Заборовых. Вальяжно развалившись в креслах, философствуя, они, как сговариваясь, замолкали, если я встревал. Вот я и отыгрался за их спесь! Особенно расписывал я самого безобидного среди них: теоретика в области подросткового секса. Этот низенький толстый еврей в очках с сильными диоптриями добывал, как оказалось, практические сведения со вторых рук. Его девица, далеко не подросток, с виду хоккейный бомбардир, деловито прохаживалась по переулку, преследуемая собачонкой Люды, сластолюбивым Пиратиком, пока половой стратег договаривался со мной насчет ключа. От девицы, должно быть, исходил такой мускусный запах, что травмировал собачье чутье. Увидев, как Пиратик врезался носом в кирпичную стену, я, жалея собачку, тотчас выдал ключ теоретику секса. Все это я рассказывал Боре, и вдохновение мое возросло, когда отлучавшаяся Ира тоже подошла послушать. Боря без улыбки воспринял мои измывательства над людьми, которые наверняка для чего-то ему нужны. Отреагировал же только на Пиратика, подивившись сластолюбию крошечной собачонки.

– Неужели Пиратик такая скотина? Я считал его порядочной собачонкой.

– Ты только слушай, что тебе наговорит Боря Казанов, - отмахнулась уязвленная Ира.
– Мы с Людой выбирали Пиратика через Общество собаководов. У него прекрасная родословная. Ничего такого за ним не водится и в помине.

Не надо было возражать, я же поклялся, что все так, как я сказал. Боря уже не внимал мне, успокоенный Ирой. Ключ я ему давно передал через Люду, а сейчас он опять вернул ключ мне, сказав:

– Мы собираемся отлучиться из Минска на короткое время. Шкляра здесь, отдашь, если попросит.

– Шкляра один?

Боря пожал плечами, искоса глянув на Иру. В последнее время Шкляра посягнул на одну из Иркиных подруг. Я же имел в виду девиц, которых Шкляра возил из Могилева. Должно быть, Ира знала, что Шкляра вторгся на заповедную территорию Бори. Ей бы порадоваться этому, а она - нет. К Шкляре она относилась не так, как ко мне. Да и Боря поддавался той эйфории, которую вызывал Шкляра. Только когда Шкляра сделал явный ход в сторону Иры, посвятив ей одно из стихотворений, их отношения дали трещину. Я не сразу увидел в стихах Шкляры трезвый, обдуманный маневр на разрыв отношений с Борей. Посчитал это выпадом поэтического маньяка, решившего, что делает своим посвящением любезность Ире. Задетый за живое этим ухаживанием, Боря, уже из Парижа, зная, чем досадить Шкляре, просил передать ему в письме, что ездил рыбачить на Аляску. Вот про рыбалку, только на Соже, и зашла вдруг речь. Ира, раздосадованная на меня из-за Пиратика, а еще из-за того, что Шкляра уединится в их отсутствие с ее подругой, подкинула мне шпильку:

– Шкляра сказал, что ты леску зубами не умеешь перекусывать.

– Как он объяснил?

– Не умеешь! Зубы бережешь.

– Правильно объяснил. В писательской поликлинике его обслуживает личный дантист. А мы в море больной зуб вышибаем зубилом.

– Стань членом Союза писателей и будешь иметь личного дантиста.

– Я стану, Ира, не переживай.

Боря рассудил в мою пользу:

– Если Шкляра кремнем добывает огонь, то все, что ли, должны выкинуть спички? Я б тоже не перекусывал. Взял бы нож и обрезал леску.

– Что он еще сказал про меня?

– Боря, избавь...
– Проговорила Ира с досадой.
– Выясняй сам отношения со Шклярой и не взваливай на меня.

– Но ты же передаешь! Сама начала...

33. Боря Заборов и Боря Казанов

Позвонила соседка, Ира пошла открывать.

Боря вернулся к себе в комнату. Дома он занимался оформлением книг, картины писал в мастерской отца, пока не получил собственную мастерскую. Я походил вдоль книжных полок, раздумывая, что выбрать для чтения. Остановился на недавно вышедших "Письмах Ван-Гога". Роскошное издание! Видел экземпляр в продаже, не было денег приобрести. "Письма Ван-Гога", хоть и держал в руках, кольнули сердце потерей. Бывая у знакомых, я редко обращал внимание, как они живут. Возвращался из благополучия чужих квартир в свою конуру без особых терзаний. Только домашние библиотеки вызывали во мне острую зависть. Я начинал с полного нуля. Или я мог сравнить себя с Борей? Меня несколько задело его посещение нас с Натальей, когда он приезжал к тетке на Сельхозпоселок. Тогда Боря зашел, чтоб передать ключ. Его приход страшно смутил Наталью. Боря тоже чувствовал себя не в своей тарелке. Сидел, рассматривал жалкую косметику Натальи, обещал ей что-то достать. Нетрудно представить, как действует на такого человека лицезрение нищеты, в которой мы с Натальей сидели по уши. Но разве он, художник, не мог оценить того, к чему я стремлюсь? Или так уж приятно было Хемингуэю писать в кафе, приходить в свою нетопленую квартиру на улице Кардинала Лемуана, а у него тоже были жена и сын: "Работа лучшее средство от всех бед", - разве это было неясно Боре Заборову? Собственно, ключ он передал, чтоб мы пожили месяц в нормальных условиях. Приехали, осмотрелись: все знакомое, здесь была наша свадьба. У Натальи сразу началась ностальгия - по своим гардинам, чашкам, чайникам. Эта квартира лишь растравила в ней тоску по собственному углу. Посидели полчаса, пока набегался Олежка, - и уехали.

– Боря, - позвал меня Заборов из своей комнаты, - что это за история с антисемитом на рыбалке?

– Пришел, сел рядом колхозник, когда варили уху. В плаще длинном, с кнутом - пастух. Бормотал всякое о жидах.

– Ну?

– Он же не догадывался, кто я, - выдавливал я из себя.
– А меня это всегда смущает.

– Напрасно! Ведь это хорошо, что не догадывался. Дал бы по морде, он бы в другой раз поостерегся разевать рот. Он в любом неизвестном боялся бы увидеть еврея.

Заборов бы точно вмешался! Только затронь... Почему же я промолчал? Ведь там, у костра, сидел даже не Прораб, а какой-то алкаш, ожидавший, что ему нальют. Насчет евреев расшумелся, должно быть, чтоб задобрить московских господ. Там стоило пальцем ткнуть, чтоб захлопнуть его грязную пасть. Я же ждал, что вмешается Шкляра. Куда удобнее ему, проще! А он, оказывается, разучился понимать такие тонкости. Был способен лишь ябедничать на меня Заборовым...

– Шкляра рассказал, как я спас его жерлицы?

– Не припомню.

– Появились браконьеры на лодке, с острогой, с бреднем. Я вскочил в лодочку, погнался за ними. Лодка протекла, еле дотянул до камышей. Они там затихли, у них было ружье. Если б напоролся, могли б выстрелить, утопить. Там ненавидят приезжих рыбаков. Ни Шкляра, ни остальные даже шага не сделали от костра.

– Зачем же ты за ними гнался?

– Уже сам раскаиваюсь.

– Как у тебя с устройством на работу?

– Не знаю, что и сказать. Я начал писать настоящие рассказы.

– Поздравляю. А на что будешь жить?

– Попробую совмещать.

Боря промолчал, видя, что я нервничаю, расстроен. Я смотрел, как летает его рука... Он выполнял престижный заказ, оформлял один из томов "Всемирной литературы". К стене был прислонен этюд, который он привез из Болгарии: горное селение, глинобитные стены, пустая улочка с деревом наверху. Все растворено в густом коричневом тоне, где прячутся, проскальзывают какие-то мазки... Сколько таких этюдов Боря привез из Болгарии? Так интенсивно мог работать человек, в котором все свершилось давно и навсегда... Как я был поражен, увидев через много лет в журнале "Огонек" репродукции картин Заборова парижского периода! Он завоевывал мир, совершенно другой художник: всепроникающая, гипнотизирующая фотографичность... Я смотрел, как рисует Боря, вспоминал, как недавно писал сам. В его работе не чувствовалось ничего такого, чего бы он не знал заранее и сейчас нашел или искал. Иногда он стирал какое-либо место, но тотчас восстанавливал стертое, как будто что-то прояснив двумя-тремя линиями или акцентирующей штриховкой. Мне было мучительно сознавать, что нас разделяет. Боря знал, что в любую минуту, как только возьмет карандаш или кисть, он будет создавать то, что захочет. Пусть он нездоров, его знобит, он опечален или растревожен, - а рука летает, делает свое. Нездоровье еще добавит цвет, тон, оттенок... Ведь один из своих лучших рассказов я написал, когда у меня болел зуб!.. Различие в том, что талант свой Боря знает. Талант в нем защищен, цветет и процветает. А во мне? Откуда он явился, как появился? Или я его звал, призывал? Еще месяц назад я и не знал, что так буду писать. Я заворожено смотрел, как Боря рисует, а во мне уже накалялся, тлел, раздувался страх, что я больше не смогу вернуться к столу...