Саспыга

empty-line/>

Я просыпаюсь с ощущением легкого ужаса, смешанного с тошнотой и мелкой, похожей на жужжание дрожью во всем теле. Смогла накануне добраться до своей палатки — уже хорошая новость. Я провожу руками по телу, языком по зубам. Еще лучше: ухитрилась переодеться в термобелье и даже почистить зубы. От чесночно-перегарного выхлопа не спасло, но могло быть намного хуже.

Преодолев небольшое головокружение, я высовываюсь в тамбур. Бутылка с водой со стороны головы. Кучка влажных салфеток и серых от пыли и сажи ватных дисков в ногах, рядом с сапогами: перед тем как отключиться, я сумела стереть с себя накопившуюся за день грязь. В приступе умиленной благодарности к вчерашней себе я присасываюсь к бутылке. Молодец. Может, и уползла вчера на четвереньках, но автопилот позаботился, чтобы пробуждение было не слишком мерзким.

Снаружи уже потрескивает костер, и запах дыма мешается с чем-то сладковатым, знакомым, уютным. Этот милый запах мне не мил. Он кажется муторным и неуместным. Я допиваю воду и, мечтая о кофе, принимаюсь одеваться — в крошечной одноместке дело долгое, а когда трясет, еще и сложное.

Что там Ася химичит, недовольно думаю я, натягивая сапоги и принюхиваясь. Тент загораживает пространство вокруг костра, и мне не видно, что там происходит, но пока есть дела поважнее. Интересно, сколько мы выпили кофе; сколько я выдула воды перед тем, как завалиться? Я ускоряю шаг в поисках ближайшего места, которое не просматривается ни от костра, ни с тропы.

Возвращаюсь уже не спеша. Долго умываюсь, присев над ручьем, пью и снова набираю полные ладони, окунаю в них лицо. Когда я встаю, лоб ломит, щеки горят, как от мороза, зато похмельная муть почти прошла — осталась лишь почти неощутимая дрожь где-то глубоко внутри. Короткий взгляд на поляну — с конями все в порядке, каждый пасется на своей стороне. На поваленном стволе, обросшем мхом и черникой, полосатым столбиком замер бурундук: моргнула — и нет его. Присев на валун у заводи, я беспокойно заглядываю в пачку сигарет, пересчитываю — а, нет, ничего страшного, осталось десять. Полпачки; наверное, хватит. Знать бы еще на что.

Нежное небо отдает фиалками — рань, наверное, еще несусветная; низкое солнце мягко подсвечивает ленты тумана. Пролившийся ночью дождь забирается обратно на небо, чтобы снова сорваться и снова ползти наверх… Обычное дело: ранним утром погода почти всегда хорошая; через пару-тройку часов снова затянет. Надо быстро залить в себя кофе, что-нибудь сжевать и гнать дальше. У Аси хватило сил развести костер — значит, и на коня сможет залезть.

Под сигарету перебираю в памяти обрывки вчерашнего вечера. Покашливаю, проверяя горло: да, немного першит, еще бы! Распугали, наверное, все зверье в округе, да ничего страшного. Неужели мы просто выйдем из этих мест — и все? И все, твердо говорю я себе. У этой окончательной рациональности — тончайший привкус разочарования и тайной, постыдной тоски. Я стряхиваю ее брезгливо, как случайную липкую каплю

(кровь вот что это не смола не паутина кровь)

Я нас отсюда вытащу, твержу я как заведенная. Я еще сделаю из этого смешную байку с хорошим концом, которую можно рассказать вечером у костра, и в ней обязательно будут пьяные танцы вокруг одинокой лиственницы. Меня охватывает эйфория. Куда идти, я знаю. А как… ну залезем в дебри — так вернемся и обойдем, большое дело. Ну выйдет крюк. Потратим лишний час, да хоть бы и день — ну и что? Зачем я морочу себе голову? Все просто. В этот момент я верю, что все очень просто, и только уютный привкус, что настырно лезет в горько-сладкий запах дыма, слегка царапает воспаленное горло

(такой неистребимый навязчивый тревожный притягательный

так хочется попробовать зачем отказываться зачем глупое упрямство)

…Я уже почти подхожу к костру, когда слышу короткий вопль. Так взвизгивают кобылы перед тем, как пнуть нежеланного жеребца. Этот вскрик, сухой и безжизненный, сливается с похмельной вибрацией, с навязчивым запахом от костра, и я разом, без раздумий и сомнений, понимаю, что происходит. Помогать закапывать не буду, думаю я, срываясь на бег, пусть сама возится, если захочет, какой смысл — все равно он вылезет.

Я вижу ровно то, что вообразила, услышав яростный вскрик Аси. Дикий вчерашний звонок не приснился мне и не почудился. Панночка жив — в том смысле, что не лежит с раскроенным черепом в Аккае. Я ищу на его лице следы удара — но вижу лишь тень вмятины на левой стороне лба, как будто лицо Панночки сделано из опаленной, деформированной жаром резины. Из-за этого он кажется немножко ненастоящим — как будто натянул очень хорошую, но все-таки маску. Я ищу в себе страх или хотя бы удивление — и не нахожу; хозяйничающий у костра Панночка не страннее Караша с Суйлой, просто намного неприятнее. Ася — всклокоченные волосы дыбом — сжимает кулаки. Болезненно блестящие глаза, скрюченные когти, бешеный оскал — она больше похожа на гарпию, чем на человека. Бедный Панночка, думаю я, а потом смотрю на костер.

На огне булькает без крышки чайник — слишком густо, раздражающе неторопливо. Глядя, как чавкают пузыри на мутной поверхности, я наконец понимаю, что за запах не дает мне покоя. Панночка варит какао. Варит прямо в чайнике. Меня окатывает жаркой волной; я прикрываю глаза, чтобы не видеть его самодовольной рожи. Челюсти сводит судорогой.

— А вот и какао для девочек, — радостно говорит Панночка, и мне хочется ему врезать.

— Вот уж спасибо так спасибо, — говорит Ася придушенным голосом. — Вот уж удружил. Вот уж…

Натянув рукав на пальцы, она хватает чайник и на негнущихся ногах вышагивает прочь. Она успевает промаршировать с десяток шагов — потом гнев пересиливает аккуратность, и она в бешенстве выплескивает какао, обдав розовато-коричневой струей куст жимолости. От куста валит пар.

— Врываются на пиры, хватают пищу или испражняются в нее… — задумчиво бормочу я и тут же думаю: а я точно уже протрезвела?

— Довольна? — выкрикивает Ася через плечо, и я не сразу понимаю, что это мне. — Поиграла с телефоном, фоточки посмотрела?

Я теряю дар речи, а Ася уже бежит дальше, к ручью, лишь на секунду притормозив, чтобы содрать основательную бороду лишайника с ветки.

— Очень хочется кофе, а чайник у нас один, — дружелюбно объясняю я онемевшему Панночке.

— Вы не в том положении, чтобы разбрасываться продуктами, — хмуро отвечает он.

Краем сознания отмечаю это «вы»: то ли он все про себя знает, то ли до сих пор не понимает ничего. Слегка развожу руками: я бы тоже предпочла, чтобы Ася выпила какао. Наверное, сейчас это единственный способ впихнуть в нее какие-нибудь калории.

Панночка с недоумением прислушивается к ритмичному металлическому шорканью, что доносится со стороны ручья: Ася отдраивает чайник.

— Оно пригорает, — говорю я. — Какао. Присыхает по краям, не так просто потом отмыть — только замачивать.

— Правда? — удивляется Панночка. — Я не знал.

Вообще-то не очень красиво с Асиной стороны — сбежать и бросить меня вести светскую беседу с мертвецом. Ее, между прочим, мертвецом. Чтобы потянуть время, я подсовываю в огонь пару веток; собравшись с духом, поднимаю глаза на Панночку и тут же быстро отвожу взгляд. Однажды заметив темную вмятину на его лбу, я не могу перестать смотреть на нее, а это неприятно. Даже стыдно. Поглядывая исподтишка, я пытаюсь разобрать, есть ли на Панночке следы земли с Санькиной лопаты. Джинсы обляпаны грязью по колено — он что, шел пешком? А в остальном — просто уже несвежая, подернутая пылью и сажей одежда. Может, и не было на нем земли. А может, отряхнулся. Сидит теперь, посматривает мне за спину — между деревьями видно, как возится у ручья Ася.