Саспыга

— Ну и правильно сделала, — я все еще улыбаюсь, но мне больше не смешно. Перед глазами стоит мертвый Панночка, приваленный к дереву в Аккае. Я вспоминаю, что жертвой в итоге оказался он, и это злит. Я не хочу сочувствовать ему. — Говоришь, он хороший человек, а сама аж в тайге пыталась спрятаться…

Ася резко натягивает повод, и я удивленно оглядываюсь.

— С чего ты взяла, что я пряталась от него? — холодно спрашивает она. Ее глаза сузились, верхняя губа подергивается, едва не приподнимаясь в оскале. — Думаешь, я не смогла справиться с бывшим и побежала убиваться в лес?

— Но…

— То, что я женщина, еще не значит, что моя жизнь вертится на хую! — рявкает Ася и вдруг яростно визжит: — Да хватит жрать!

Она замахивается чомбуром с такой свирепостью, что Суйла, вздернув морду, выпрыгивает вперед. Асю отбрасывает в седле, на ее искаженное гневом лицо ложится мгновенная тень страха. В эту секунду я вижу ту, которая размозжила камнем голову своего бывшего, и в эту секунду убийство Панночки для меня реальнее, чем когда мы с Санькой тащили под дождем его тело. Такая Ася пугает, но мне нельзя бояться.

Я догоняю ее вихляющей трусцой.

— Все-таки выглядит как побег от навязчивого бывшего, — упираюсь я. — Только решение хуже проблемы.

Ася яростно косит на меня; когда она отвечает, ее внешне спокойный голос подрагивает.

— Можешь думать что хочешь, но я же не договорила, — она замолкает. Ее глаза теперь — как две темные стекляшки, за которыми ничего нет. Я нетерпеливо передергиваю плечами, и это как будто включает ее — как робота с тусклым, невыразительным голосом. — Через три дня он умер, — говорит Ася.

— Как… как?! — Бред какой-то, упрямо думаю я. Мне надо, чтобы это был бред.

— Не знаю, — Ася пожимает плечами почти равнодушно. — Тромб. Ковид. Инфаркт. Самосвал задавил. Да какая разница?! Я его оставила, и он умер — мужик, не кот. Правда не знаю почему, я не спросила, а они не сказали, каждый думал, наверное, что сказал кто-то другой. А я не хотела… вообще не хотела связываться. Ну, его сестра позвонила, плакала, звала прийти…

— А ты? Неужели…

— Я пришла, что ты. Его родители так жалели меня. И мои. И друзья. Оказалось, он никому не сказал. Я была для них почти вдовой… И я молчала — как-то неуместно было бы сказать, что мы разошлись, да? Жестоко. Я молчала, меня жалели, превращали остатки настоящего в словесную труху, выдумывали чего не было и сами верили. И главное, все хотели, чтобы я говорила. Ради меня самой, конечно. Но у слов по-прежнему не было смысла, или они оказывались враньем, или уходили впустую, никем не понятые. И тут я поняла, что он действительно достает меня на том свете — через них. Это от живого я могла уйти, а от мертвого не отбиться, он теперь во всех и во всем. И если я не увернусь, меня ногами затолкают в этот словесный поток. Запихают в него клювами, как насекомое в горло птенца. Меня съедят, понимаешь?

Я коротко, дергано киваю, прижав костяшки пальцев к губам. Боюсь, что, если заговорю, выйдет только сиплое хрипение. Но Ася и не ждет от меня слов. Она вдруг снова ухмыляется:

— Я вышла из их квартиры за хлебушком, забрала из дома собранный рюкзак и поехала сюда.

— Однако… — бормочу я. Нервно откашливаюсь. — И как ты представляла возвращение?

— Никак не представляла. Наверное, пришлось бы прятаться, сгорать от стыда и отмалчиваться. И я поняла, что не могу продолжать. И решила, что раз уж мне в любом случае придется молчать, то я могу хотя бы выбрать причину. Свалить туда, где выбора молчать или нет вообще не существует, а вопрос о смысле слов не имеет смысла.

Бессмысленные — Ася права — слова поднимаются во мне, как пузыри из глубины болота: каждый заполнен ядовитым газом, и я мысленно мечусь, отлавливая их один за другим. «Ну и заумь…» Нет, я не хочу этого яда. «Вот ты дурью маешься», — стоп. «Да ладно выдумывать, все дело в нем», — стоп. «И что, из-за такой фигни…» — стоп, стоп, стоп… Я молча разеваю и закрываю рот, как рыба на берегу.

— Это не только про Панночку, ты же понимаешь? — Ася коротко взглядывает на меня, и я сглатываю еще одну глупую реплику. — Это обо всем, о любых разговорах. Просто, когда он умер, все сошлось окончательно, одно к одному, но дело не в нем. — Ася снова отвлекается на короткую борьбу с Суйлой. Неопределенно шевелит рукой: — Правда, в походе еще… С телефоном всякое, какао это дурацкое по утрам. Но до вчерашнего дня я считала, что это глюки. Стресс, подавленное горе, чувство вины, все такое…

— Чувство вины, — саркастически повторяю я.

— Нда. То есть, видимо, нет. — Она приглаживает влажные от пота волосы. — Ты, конечно, можешь думать, что я все сочинила, чтобы отмазаться от убийства. Я бы так подумала.

— Хотела бы, но нет.

— Почему? — с неожиданным любопытством спрашивает Ася.

Я пожимаю плечами. Потому что мы едем на мертвых конях по не существующему в мире людей ущелью? Потому что она вговорила себя в эту историю?

— Зато теперь ты говоришь, — усмехаюсь я. — И со словами вроде бы все в порядке.

— Да уж, я за полгода столько не наговорила, — хмыкает в ответ Ася и вдруг горячо восклицает: — Но ведь почти получилось! Я не верила, что такое возможно, я почти играла, но ведь получилось! Я ушла. Про меня забыли — ты же знаешь, что забыли. Я знала, что смогла, правда смогла, выскользнула, я была счастлива, когда поднималась к Замкам! Не знала, что будет дальше, но чувствовала… Из-за тебя все пошло наперекос!

— Ну да! А Санька с Панночкой?

— Ты что, не понимаешь? — сердито спрашивает она. — Они бы меня не догнали! Это ты отпустила Суйлу, и я сидела и ждала как дура, пока ты его найдешь и пока меня найдут, а могла уже вчера… — тут она поникает, и я ядовито усмехаюсь:

— А сегодня сидела и ждала, как умная?

Ася закусывает губу. Буркает:

— Ладно, сегодня тоже как дура. — Она вздыхает. — Я как будто стерлась об этот спуск, оболочку какую-то содрала, и теперь меня растворяет, понимаешь? Ух ты, правда понимаешь, — у нее искренне удивленный вид, и это немного обидно. — Но я-то другого хотела. Я как раз хотела остаться целой. Но, наверное, это только так и работает. Дошло бы раньше… Ладно, я ошиблась, довольна? Глупо и нехорошо ошиблась. И не могу исправить это сама, не знаю как. Если бы не ты, я бы, наверное, уже добилась своего и пожалела бы… Если бы то, что от меня осталось, в принципе могло бы жалеть. — Она сухо сглатывает, и уголки ее рта подрагивают. — Только вышло бы не так, как ты меня пугала. Не так… объяснимо. — Помолчав, она скованно добавляет: — Извини, что тебе пришлось меня ловить.

Я неловко дергаю подбородком: ничего, мол, проехали. Думаю: вытащу ее отсюда. Повторяю как заведенная: вытащу целой. Обещаю себе, обещаю ей, но все же понимаю: может, она еще добьется своего. Я вовсе не уверена, что у меня хватит сил исправить ее ошибку.

С раскаленного неба доносится рычание, такое утробное и низкое, что невозможно определить сторону. Оно похоже на горловое пение кайчи — в нем, кажется, есть слова, но оно еще слишком далекое, чтобы разобрать их. Его отголоски катаются по обеим сторонам ущелья, дробясь и умножаясь. Может, еще пронесет, думаю я.

Но такая жара не может закончиться хорошо.

Тропа медленно забирает вверх. Мы давно выбрались со дна ущелья и теперь едем по полкам — широким уступам на середине склона, просторным полянам, разделенным узкими полосами кедрача. Наверное, так мы выберемся на перевал, не мучая коней резким подъемом, но это будет нескоро. Рычание грома доносится все чаще и отчетливее, но откуда и куда идет далекая гроза, пока непонятно. Вдалеке снова раскатисто гремит, и, будто в ответ, громко урчит мой желудок. Спохватываюсь: я-то могу потерпеть, но Асю давно пора кормить.