Саспыга

— Знаешь, я вас слегка боялась сначала, — улыбается она.

— Кого — вас? — Я выбираю из кучки пару листиков понежнее, макаю в соль и тоже принимаюсь жевать.

— Ну тех, кто на базе работает. Местных, — она смущается. — Ничего, что я так?

— Понятия не имею, — ухмыляюсь я, — я-то не местная. Я-то, — я начинаю хихикать, — приблудная.

Ася неуверенно улыбается.

— А на вид и не скажешь. Я еще поначалу думала — про всех вас, скопом: вот кто свободен… Жизнь идет как идет, а ты ее принимаешь, никаких заморочек, по большому счету — все пофиг, даже спорить не о чем. Потом сообразила, конечно.

— Что сообразила? — спрашиваю я, когда понимаю, что продолжать она не хочет.

— Что это очень злая иллюзия, — вздыхает Ася. — Какая же это свобода, если ничего не важно и, что бы ни случилось, ты просто соглашаешься?

Во рту появляется привкус сырого мяса, и я поспешно отпиваю из кружки. Спирт обжигает горло, смывая все лишнее.

— Сурово, — я неловко усмехаюсь. — Может, куклу приберешь пока?

Слабая улыбка исчезает, будто стертая грязной тряпкой.

— Конечно, — хрипло говорит она, пряча глаза. — Извини.

Ася перекладывает куклу на землю, чешет колено, будто горелая резина оставила ожог, и приподнимается; только тогда я наконец спохватываюсь.

— Ну уж нет, — я тяну ее за рукав, и Ася поворачивается ко мне с таким видом, будто не узнает. — Ну-ка, — я хватаю куклу. — Ну-ка держи. Давай, усаживай обратно.

Я суечусь, пытаясь впихнуть куклу ей на колени, и в конце концов она подхватывает ее и ерзает на бревне, снова усаживаясь поудобней. Я торопливо подливаю в кружки спирт, быстро взглядываю на Асю: все еще выглядит растерянной и огорченной, но убегать вроде передумала и даже скрестись перестала.

— Здесь не все соглашаются и не всегда, — говорю я. Из упрямства, чтобы совсем уж не сдаваться. Потом вспоминаю Саньку, рванувшего через перевал за лопатой, и понимаю, что не так уж и не права. Меня разбирает недобрый смех, и нужно усилие, чтобы подавить его. — Иногда мы просто игнорируем, — говорю я, и мне становится совсем обидно. — Ты же ничего не знаешь, — говорю я.

— Конечно не знаю, вы же по-настоящему даже друг с другом не разговариваете, не то что с туристами. — Бесит эта чертова кукла, думаю я, а Ася вдруг хихикает: — Это ничего, так, наверное, даже лучше. Мы же сюда за романтикой тащимся, правильно? А тут вы таинственные такие. Знаешь, я еще в походе думала: вы когда по-тихому совещаетесь или гоняете туда-сюда по своим делам, на разбойников похожи. — Ее голос уже слегка плывет, и слова звучат чуть невнятно. — Не настоящих, конечно, а таких, картинных. Из «Графа Монте-Кристо». И знаешь что? Панночка тоже так думал, я видела… У него прямо картинки в глазах мелькали.

— Ну да, ну да, — фыркаю я, — романтические оборванцы, кто устоит. — Я тихонько бормочу, похлопывая рукой по колену: — Вы похожи на разбойников, сказала она, падая навзничь и заведя глаза, — оказывается, у меня тоже немного заплетается язык, да и ритм выходит не таким уж четким. — Сними сапоги — мы будем танцевать рок-н-ролл на мокрой траве…

Я замолкаю: не помню, что там дальше. Что-то про бухло с привкусом групповухи. Не дождавшись продолжения, Ася решительно запихивает куклу в карман и хулигански ухмыляется.

— Лучше так, — говорит она и вдруг выдает, глядя прямо перед собой: — Hit the road Jack…

— Да ладно! — ошеломленно ору я, но Ася только трясет головой.

— And don’t you come back no more no more no more no more…

У нее неожиданно низкий, хрипловатый голос.

— And don’t you come back no more…

Она бросает на меня лукавый взгляд, и я точно знаю, чего она от меня хочет. Я тоже хочу, но ведь не получится… Я зажмуриваюсь и набираю полную грудь воздуха.

— What you say?! — верещу я дурниной, срывая горло, и Ася запрокидывает голову и хохочет довольным басом.

— Hit the road Jack…

Черт, черт, не помню, как дальше, одни обрывки, я же все испорчу… Мы уже на ногах и, притопывая и размахивая руками, прищелкивая пальцами, приседая и покручивая бедрами, идем вокруг лиственницы-коновязи. Голова куклы торчит из кармана Асиной куртки, и в мертвых обгорелых глазах плещется безумное веселье.

— Woah woman oh women don’t treat me so mean… — ору я, — па пара пам пара пам парарарам…

Мы танцуем, танцуем посреди бесконечного ночного нигде, в центре бескрайнего мокрого ничего, и невидимая тайга стоит вокруг нас, смотрит на нас, перешептывается с горами о нас. А мы танцуем, и это — важно, ничего на свете нет важнее сейчас, а потом я запутываюсь в ногах и валюсь в мокрую траву — черт, это веревка, на которой стоит Караш, я лечу, лечу кубарем под уклон и, наконец затормозив, встаю на четвереньки.

— Ты как? — тревожно спрашивает Ася, и я неуверенно поднимаюсь. Оттираю руки от земли, пропуская сквозь пальцы мокрые листья травы.

— Надо кофе, — объявляю я.

— Кофе! — с восторгом соглашается Ася. — А как ты думаешь, спирт еще остался?

…Она глотает из горла, шумно запивает кофе.

— А знаешь, что я еще люблю? — говорит она и негромко начинает: — Мне придется отползать…

— Кто ж не любит, — говорю я тихонько. Я не могу ей помочь — не помню, не помню этих слов, помню только ощущение от них. Пытаюсь подхватить: — Мне придется обойтись без синих сумрачных птиц, без разношерстных ресниц… — голос пресекается, и меня скручивает и разрывает на части. От нее меня всегда разрывает на части. — Мне все кричат — берегись… — шепчу я.

…В горле саднит. Я жадно докуриваю до фильтра, отправляю бычок в костер и оглядываюсь в поисках воды. Ася уткнулась лицом в колени; ее спина содрогается, и я пугаюсь.

— Эй! — я трясу ее за плечо. Ася мотает головой и начинает рыдать в голос. — Ну ты чего?

— Музыка, — гнусаво говорит Ася своим коленкам, — я никогда больше не услышу настоящую музыку… и книжка потерялась…

— Да ладно, послезавтра уже вылезем, — бессмысленно повторяю я в десятый раз, как ученая ворона.

— И пицца, так хочется пиццы… — всхлипывает она. — Ты что, правда не понимаешь? Отсюда не вылезают, — она снова вздрагивает от рыданий. Привычно запускает скрюченные пальцы в рукав, дерет ногтями.

— Да с чего бы? Все книги — о тех, кто вылез, — возмущаюсь я.

— Например? — икнув, она поднимает на меня зареванные глаза. Бревно подо мной раскачивается, плавно и мощно; сосредоточиться трудно.

— Озирис, — говорю я. — Фродо с Сэмом. Иисус Христос. Фредди Крюгер…

— Да? — тонким голосом спрашивает Ася и хлюпает носом. — Слушай, а точно… — Ее глаза вдруг испуганно распахиваются. — А нам есть куда? — и я машу на нее рукой, и киваю, и совершаю сложные движения плечами: ну конечно, есть куда, ну конечно.

Последнее, что я помню: на бутылке пляшет отблеск огня. Мы сидим, подперев щеки, и тихонько, со всхлипом тянем: «Вышли хлаи, вышли хлаи, вышли хлаи, лой быканах…»

И Ася совсем, вообще не чешется.

5

Корректор отвечает только за форму текста. Живые, оказавшись в мире мертвых, причиняют вред его обитателям. Гамаюн — чудесная птица без крыльев и ног, которая всю жизнь летает по небу, а на землю падает только мертвой.

<