Склепы I

Очень это было подозрительно. Но Карасик не чувствовал лжи, а значит Эбрауль говорил правду, и мальчик успокоился. Может его хорошенько по голове стукнули, чтобы ограбить, вот память и отшибло.

– И говорить стал, как припадочный, – сказал мальчик. – Не отставай, горемыка.

– Кстати, отметим мое чудесное спасение, – Эбрауль картинным жестом достал из-под полы плаща кошель из холстины, в котором позвякивали монеты. – Позаимствовал немного у безносого господина в счет моей будущей святости.

– Не похож он на простака-человека, – буркнула Сойка на ухо Карасику.

***

Когда вернулись на второй этаж лавки гробовщика, обнаружилось, что ключ от своей комнаты Эбрауль потерял. Карасик пошел напоить сестру зельем и проверить, уютно ли ей лежится, а Эбрауль и Сойка остались стоять у двери в раздумьях.

– Кровь драконья! – внезапно воскликнул могильный вор. – Сойка, душа моя, я вижу, что твоя экстравагантная прическа удерживается очень удобным инструментом! Позволишь попользоваться?

Сойка с легкостью согласилась на такой план. Эбрауль как-то хитро согнул заколку и, покопавшись ею в замке, быстро открыл дверь. Принимая обратно импровизированную отмычку, девочка задумалась.

Комната была тесной и скудно обставленной: кровать, стол, стул, рассохшийся шкаф. Единственным украшением и предметом тайной щемящей гордости Эбрауля Гау была почти полностью собранная коллекция эстампов из серии «Богини Красоты или Избранные Цветы Юга» – гравюр, на которых титулованные дамы Бороски, одетые в самые умопомрачительные и фантастические платья, играли на самых разнообразных музыкальных инструментах, ласкали собачек, мечтательно смотрели вдаль, катались на лодках и были настолько переполнены добродетелью и недоступностью, что непонятно было, откуда берутся дети в высшем свете (Карасик не знал, но под кроватью, в маленьком рундучке, Эбрауль прятал несколько более фривольных эстампов, на которых, с легкой руки гравера, южная добродетель подвергалась самым изощренным испытаниям, а барышни обходились вовсе без одежды).

Чтобы не беспокоить больную, обедали в комнате Гау. Тот купил в трактире голову сыра, бутылку вина, и пшеничных пышек. После еды Карасик с ногами забрался на подоконник и по-взрослому закурил трубку, выдувая дым в окно; Эбрауль ковырялся в зубах щепкой. Сойка начала издалека: тихим грустным голосом она поведала вору о несчастной маленькой девочке, сестре Карасика, лежащей при смерти в грустной и тесной комнате, о несправедливости жизни и спокойном торжестве смерти, о тихом, гордом своей незаметностью героизме и спасенном от жестоких объятий зимы прекрасном цветке. Эбрауль сокрушенно качал головой, а Карасик восхищался, как Сойка говорит – как по-писаному! Она отвела Эбрауля в соседнюю комнату и заставила постоять подле кровати умирающей достаточное время, чтобы тот разжалобился.

– И поэтому, – заключила девочка, – нам необходимо сегодня же похитить лечебные мощи из особняка Дуло, чтобы спасти бедняжку. Ты, как взломщик, пойдешь с нами.

Эбрауль предпринял жалкую попытку сопротивления, но с Сойкой, когда та ловила волну, спорить было попросту невозможно. Спасаясь от ее неумолимой риторики, Эбрауль потянулся было к Карасику, но тут его ждал удар в спину: мальчик холодно напомнил, кто сегодня спас его нос от бандитского ножа.

– К тому же, дело проще простого, – заявила Сойка. – Я знаю, как незаметно залезть в особняк и где Дуло прячут мощи.

Это изменило дело.

Эбрауль Гау, насколько знал Карасик, никогда не блистал умом, да и на жизнь смотрел неуверенно, но сейчас мальчик снова забеспокоился, почувствовав в нем что-то странное. Вор надолго замолчал, сцепив руки в замок и бросая время от времени взгляды на умирающую.

– Карасик, Карасик, – сонно бредила сестра. – Подуй на меня, а то мне жарко, – и ошибочно хватала мозолистую ладонь Эбрауля Гау своей маленькой влажной ручкой, словно подыгрывала плану Сойки, а брат обмахивал ее гравюрой с миловидной дамой.

– А собаки есть? – осторожно спросил вор.

– Нет, там… несерьезные звери в охранниках, я расскажу.

– Решено! – сказал вор и хлопнул в ладоши. – Славой Ку и Йимитирр было предопределено, что старый бедный Эбрауль должен помочь беззащитной даме! Это будет героическое приключение, достойное пера поэта! Объединимся, друзья мои, как когда-то объединились Мечи, Жезлы и Монеты и свергнем деспотию нечаянной смерти!

***

Все-таки это безобразное хамство – гоняться за несчастным сиротой с факелами да копьями, как за каким-нибудь зверьем, подумал Карасик, прячась за тяжелой портьерой от пробегающих мимо стражников. Эбрауля и Сойку наверняка уже поймали и запытали до смерти, а ему еще выбираться из этого приключения, будь оно неладно.

Сначала все шло приемлемо: дождавшись тьмы, сообщники выдвинулись на дело, причем вору Карасик бесплатно арендовал набор отмычек на латунном кольце и фомку из своего схрона нужных в хозяйстве вещей. Также, немного подумав над богатствами Карасика, Эбрауль взял напильник и небольшой коловорот. Лица и ладони они вымазали сажей для маскировки. Потом была не очень приятная часть приключения, которую Карасик предпочел бы забыть поскорее. Так или иначе, они нашли в обещанный Сойкой тайный ход и оказались в особняке Дуло. Обувь Эбрауль приказал снять, во-первых, ради бесшумного шага, во-вторых, та жутко смердела после предыдущего этапа.

Сойка повела их по темным, безлюдным коридорам, и они шли так долго, что Карасик успел заскучать. В то время, как от стены до стены его собственного дома можно было дойти в четыре шага, такое большое впустую растраченное пространство раздражало его своей непрактичностью. Сойка же ориентировалась здесь так же уверенно, как и на запутанных улицах Бороски.

Проскользнув мимо каморки охранников, откуда доносился винный дух и хоровой храп, сообщники поднялись по лестнице и очутились в мрачном пустынном зале. У трех стен стояли комплекты старинных доспехов. Карасик не сразу заметил, что стоят они с каким-то неясным умыслом: одна фигура подняла сжатый кулак, вторая указывала пальцем в пол, а третья протягивала вперед раскрытую ладонь. Сойка уверенно подошла к последней и вложила в латную перчатку свою ладонь, как для рукопожатия. Часть стены вместе с латами бесшумно отворилась.

Это было самое странное место, которое Карасику доводилось видеть. Комнату заливал призрачный звездный свет, в его синеватом сиянии она выглядела до потолка заросшей древним могучим мхом. Когда глаза привыкли, мальчик различил перья, бесчисленное множество перьев и клювов. В этой комнате жили воробьи, настолько плотно друг к другу, что сливались в единую пернатую массу.

Карасику стало не по себе: магии он не доверял и считал делом непредсказуемым и вообще напрасным, а здесь без нее явно не обошлось. Эбрауль сделал детям знак оставаться на месте, а сам вошел в комнату. Он шагал мягко и тихо, как кот, не тревожа воробьев, серыми кочками спящих на его пути. В дальнем конце комнаты на подъеме стоял ларец из красного дерева, в котором хранилось спасение сестры. На крышке спал самый большой и старый воробей, как сторожевой пёс, сохраняя хозяйское добро.

Эбрауль подкрался к ларцу и бесшумно, в мгновенье ока, свернул шею воробьиному патриарху. Затем склонился над реликварием, и по плавному движению его плеч Карасик понял, что он прилаживается к замку.

Минуты шли медленно и скупо; чувства мальчика обострились, ему казалось, что он слышит дыхание птиц и шорох каплей пота, падающих на пыльный пол.

Внезапно что-то изменилось. Еле слышно скрипнуло старое железо, и фигуру Эбрауля озарило неведомым светом. В этот же миг все воробьиное воинство всколыхнулось единой разбуженной душой, и полоумное чириканье затопило разом все поместье, как темное половодье, как чье-то скрытое безумие.