Сталь

Не опуская своего пистолета, я предложила ему сесть на одно из двух кресел, стоящих рядом с журнальным столиком по правую руку от него, совсем рядом с выходом и достаточно далеко от нас (меня и Тристана). Потому что понимала, что он никуда не уйдёт.

Старый еврей принял моё предложение, ознаменовывающее осознание мной безысходности моего положения. Ведь я хотела избежать этого убийства. И теперь он знал это. Человек, желающий умереть, знал, что я не хочу его убивать. Означает ли это, что в скором будущем он предпримет роковую попытку спровоцировать меня? Решит ли он поставить меня в ещё более безвыходное положение? Вынудит ли меня нажать на курок?

Этот человек создавал впечатление добродушного персонажа, и потому я почти была уверена в том, что он всё-таки поставит меня в ещё более безвыходное положение.

Глава 52.

Я продолжала стоять у изножья кровати, в которой лежал труп Тристана, но пистолет я решила опустить. Старик, только что разместившийся в кресле, явно не знал, с чего именно начать, но начать определённо точно хотел.

– Я видел вас в окно, – наконец произнёс он. – Мой номер с вашим по соседству.

Моя память мгновенно показала мне картинку окна соседнего номера: оно было лишь наполовину занавешено прозрачной тюлью. Он действительно хотел спрятаться подобным образом – оставаясь на виду? Подобное может говорить либо о халатной глупости, либо о редкой мудрости, либо о нежелании этого человека жить.

– В мотеле ещё есть кто-нибудь? – повела бровью я. – Люди? Блуждающие?

– Нет. Больше никого. Ещё вчера здесь была семейная пара лет тридцати пяти с четырьмя детьми, но они уехали. Кажется, они хотели попасть в Британию через Бельгию.

– А что сейчас в Британии, безопасно? – поняв, что диалог между нами по-любому состоится, ведь я не могу припугнуть своего собеседника оружием, потому как он, очевидно, не боится смерти, я решила последовать циничному совету Тристана, который прозвучал из его уст всего двое суток назад и который мне совсем не пришёлся по душе: “Если вы не можете предотвратить изнасилование – расслабьтесь и получайте удовольствие”.

– Думаю, что на этой планете осталось очень мало действительно безопасных мест, – смотря сквозь меня, отозвался старик. – Ходили слухи, что Британия принимает беженцев, но этим слухам уже три дня срока, так что, скорее всего, эта информация давно просрочена. В конце концов, Британия ведь не резиновая.

“Не резиновая”, – мысленно повторила я.

– Я скоро уйду, обещаю, – продолжал ночной гость. – Я всего лишь расскажу Вам одну историю, после чего обещаю Вас больше не беспокоить. Уйду сразу же, если только Вам не понадобится что-то от меня взамен.

– Что мне может от Вас понадобиться? – поинтересовалась я, не скрывая напряжения в своём голосе.

– Не знаю, – пожал плечами старик. – Информация или какая-нибудь иная помощь. Для начала давайте я начну свой рассказ, а после, возможно, Вы сами решите, чем я могу быть Вам полезен. Если же ничем – что ж, так тому и быть. – Старик замолчал, возможно ожидая от меня каких-то слов, но я была нема, и тогда он решил продолжать. – Меня зовут Елеазар Раппопорт и мне шестьдесят лет, – всего лишь шестьдесят?! Этот человек не выглядел на свой возраст – он выглядел гораздо старше. Хотя, возможно, виной его чрезмерно старческого вида было плохое освещение, из-за которого я едва могла различать его лицо. – Я в первый и в последний раз в своей жизни влюбился, когда мне было двенадцать лет, в прекрасную соседскую девочку, мою ровесницу, только что переехавшую в Мюнхен из Индианаполиса. Девочку звали Саломеей Каценеленбоген. У неё были красивые карие глаза, длинные вьющиеся волосы, остренькие черты лица и необычно длинные пальцы, умело вступающие в диалог с роялем. Она, как и я, тоже была еврейкой, и, как вскоре оказалось, истории наших семей были очень похожи. Наши родители были немецкими евреями, бабушки и дедушки которых смогли сбежать от фашистского режима в Америку в январе 1939-го года, причём и её, и мои предки бежали одним путём, на одном пароходе. Но они не были знакомы, как и тысячи других евреев в той спасительной шлюпке не знали друг друга, потому неудивительно, что дальше их пути разошлись. Мои прадеды в итоге умерли в Америке, но мои дед с бабкой вернулись в Германию в 1995-ом году, в то время как семья Каценеленбоген осталась в Америке на целый век. Так что я родился в Германии, в Мюнхене, а Саломея в Америке, в Индианаполисе. И всё равно наши судьбы пересеклись на одной земной точке, в одном временном отрезке. Она стала моей соседкой, появившись на Бургштрассе* в своём кружевном белом платье и соломенной панаме летом 2046-ого года (*Название улицы г.Мюнхена). Я начал за ней ухаживать в тот же день… – Рассказчик запнулся. Я продолжала ощущать себя напряжённой пружиной. Зачем этот человек рассказывает мне всё это? Для чего мне это знать?.. Я ощущала крайнюю растерянность, потому как не понимала, в чём именно мне подозревать этого человека: в безумии или в здравомыслии? Какая из этих двух граней данной личности для меня может оказаться страшнее? – У нас не было детей, – вдруг продолжил гость, явно пропустив большой отрезок своего рассказа. – В восемнадцать лет Саломея попала в аварию, из-за которой впоследствии лишилась возможности иметь детей. Она год пролежала прикованной к постели, но смогла побороть свою немощность и, в день своего девятнадцатилетия, сделала свои первые уверенные шаги в новую жизнь. Ещё через год она уверенно и самостоятельно, без помощи костылей, дошла до алтаря, у которого её ждал я. Нам было всего двадцать лет, когда мы поженились. Совсем молодые, амбициозные и до безумия влюблённые друг в друга, в жизнь, в свои мечты и в своё дело. Я изучал языки и в итоге стал профессором лингвистики, а позже и доктором филологических наук, свободно владеющим двадцатью пятью живыми и тремя мёртвыми языками. Саломея же, прежде грезившая музыкальной карьерой, неожиданно после аварии начала рисовать и в итоге стала одним из лучших, и известнейших в Германии иллюстратором детских книг. Я в свои двадцать девять, внезапно насытившись своей профессией, до странности резко и кардинально решил сменить курс своей жизни, и в итоге сменил не просто квалификацию, но профессию, что в моём возрасте считалось запоздалым, особенно с учётом того, что я решил податься в такую серьёзную науку, как медицина. И всё же к сорока годам я смог стать не просто хирургом, но входящим в десятку лучших практикующих хирургов страны. Саломея же, всегда отличавшаяся верностью во всех сферах своей жизнедеятельности, не предала своего дела и до конца совершенствовалась на выбранном ею поприще. А кем были Вы до того, как этот странный мир рухнул?

– Я?.. – я не ожидала того, что он обратится ко мне, считая происходящее монологом. – Я была гидом. Увлеклась экстремальным туризмом.

– И Вам не было страшно? Выбирать столь необычную и наверняка наполненную опасными моментами профессию?

Странно, но прежде чем выдавать свой ответ, я на несколько секунд задумалась, будто мне могло быть интересным говорить с этим странным человеком. Обойдя кровать, я мельком взглянула на сжатый кулак Тристана, более не подающий ни единого признака жизни, и, отодвинув прикроватную тумбочку примерно на метр вбок от кровати, села на неё, положив правую руку с пистолетом на колени. Через силу заставив себя оторвать взгляд от окоченевшего трупа, я вновь посмотрела вглубь сумрачной комнаты, туда, где сидел старик.

– Выбирая эту деятельность мне не было страшно. Скорее всего потому, что у меня за плечами был небольшой, но опыт: в детстве мы с родителями минимум трижды в год путешествовали на колёсах, несколько раз коренным образом меняли место своего жительства, многое попробовали… Думаю, открывая для себя новые горизонты, мне просто не хотелось останавливаться, мне хотелось больше и больше… Поэтому я и ушла в экстремальный туризм.

Почему я отвечала ему? И почему делала это искренне? Неужели он хочет меня увлечь? Тогда почему у него это получается? Мне не хотелось думать, что получается это у него потому, что я изголодалась по общению с взрослым человеком, но, кажется, именно так это и было – мне надоело быть нянькой в детском саду. Я просто устала от тяжеловесной, круглосуточной ответственности и, может быть, на подсознательном уровне хотела, чтобы другая нянька, более опытная и потому более уставшая, вдруг сказала мне сейчас что-нибудь путное среди этого рассадника смертельного безумства и детских соплей.

– Вы странная, – спустя несколько секунд вдруг произнёс старик. Я удивилась этому внезапному заключению.

– Почему?

– Не почему. Просто странная. Знаете, как настоящая человеческая любовь: настоящие люди по-настоящему любят других людей не за что-то, а просто так. Так же и Вы – странная просто так. – Прежде чем продолжить, он немного помолчал, давая мне время на переваривание услышанного. – Когда это всё началось здесь, в Германии, семь дней назад, мы с Саломеей ехали к Северному морю – это было одним из её последних желаний. Она болела туберкулёзом… – Он вновь замолчал, и та горечь, которая всё это время исходила от него, теперь стала такой же ясно ощутимой, как аромат бьющих в нос духов. – Мой мир рухнул за год до того, как он рухнул у всех остальных. Ровно год и одну неделю я прожил в руинах своего чудесного в прошлом мира, и каждый день эти руины становились всё менее и менее различимыми. Моя жизнь исчезала, таяла вместе с жизнью Саломеи, хотя физически сам я был здоров. И всё же я умирал. Вместе с ней… – Старик глубоко вздохнул. – Мы не доехали до моря. Когда начался этот стальной хаос, нам удалось спастись бегством, чудом пробившись через заторы на дорогах, и в итоге мы оказались здесь. Этот мотель, как я узнал от его владельца, сбегающего куда-то на север, был на грани разорения, из-за чего ему даже приклеили ярлык заброшенного. Мужчина отдал нам ключи от него, попросив взамен присмотреть за ним, если, конечно, мы сможем… На кухне мы нашли совсем немного еды, от которой уже два дня как ничего не осталось.

– И что же Вы планируете делать дальше? – решила поинтересоваться я, поняв, что старый еврей в очередной раз впал в молчание.

– Ничего.

– Ничего?

– Ничего. – После второго “ничего” я всё поняла – знала, что он скажет дальше. – Вчера утром она не проснулась. Умерла во сне, пока я дремал у неё под боком. И я подумал, какая же это дичь: одна маленькая женщина умерла от банального туберкулёза, в то время как во всём мире прямо сейчас от страшного и неудержимого вируса погибают миллионы людей, а я намерен совершить суицид, когда вокруг меня миллиарды людей делают всё, чтобы сохранить свои жизни.

И вправду дичь.

Я едва уловимо покосилась взглядом куда-то вправо и уперлась им в стену, отделяющую наш номер от соседнего. Там, в остывшей постели, сейчас лежало остывшее тело женщины по имени Саломея Раппопорт-Каценеленбоген. Тело некогда талантливого иллюстратора детских книг, тело некогда влюбившее в себя двенадцатилетнего мальчика, но с тех пор претерпевшее столь значительные изменения, что, должно быть, сам влюблённый, смотря на него, не верил в то, что оно когда-то было иным, но вера несомненно возвращалась к нему всякий раз, когда он встречался со своим собственным отражением в зеркале. Как может выглядеть женщина, которую однажды и навсегда счёл самой прекрасной в целом мире один мужчина? Скорее всего, она самая обыкновенная. Такая, каких миллионы. Но всё равно она уникальная и совершенно неповторимая. Для одного-единственного мужчины.

– Зачем Вы рассказали мне всё это? – решила наконец спросить вслух я, потому как причина, я в этом не сомневалась, должна была быть очень весомой. Достаточно весомой, чтобы этот человек так бесстрашно затевал разговор со мной – с человеком, в руках которого пистолет, которым он может воспользоваться в любой момент.

Помедлив секунду, старик произнёс:

– Потому что мы живы, пока жива память о нас.

Я нахмурилась.

– Значит, Вы всё-таки не хотите умирать.

– Я не хочу, чтобы умерла Саломея. А так как она – это я, значит я не хочу, чтобы умер и я. Поэтому я рассказал Вам всё это. Чтобы через несколько часов, когда я умру, она продолжила жить. У вас в голове. И пока будете жить Вы, её призрак будет тоже жив. Пусть не постоянно, но он будет оживать в моменты, когда Вы будете вспоминать о нём. И если Вы повторно запечатлите мою жену в этом мире, рассказав эту историю ещё кому-нибудь, её век, быть может, продлится ещё раз.