Стая

– Ну, правильно, потому что ходишь один. Вот если бы вместе с кем-нибудь, да еще полной экспедицией, тогда было бы намного легче...

Андрей повернулся в направлении Оксаны, хотел что-либо добавить в свое оправдание, но, к сожалению, данную интересующую личность уже не увидел. К удивлению многих, за ней водилось подобное необычное свойство, довольно часто происходившее именно с ее организмом в целом. Каким-то странным неведомым образом, она просто-напросто исчезла с поля зрения, хотя стояли они сейчас определенно на открытой местности. Как бы особо куда скрыться, забежать, например, за скалу, спрятаться в пещере, либо войти в дом, она явно не могла в силу элементарного отсутствия таковых укрытий поблизости. Ее, как говорится, и след простыл.

"Просто мистика какая-то, - размышлял Андрей, следуя за идущим по дороге, Николаем.
– К ее внезапному исчезновению мне никогда не привыкнуть будет. Как так ловко у нее это получается?"

Догнал он дядю Колю только возле своего дома. Тот довольно-таки проворно для своего почтенного возраста и плохенького состояния убежал далеко вперед, на слишком уж приличную от него дистанцию.

– Хорошо, отдыхай, как следует. Завтра зайду обязательно, тебя навестить, - обратился Николай к нему напоследок, медленно, как заклинание, напутственно проговаривая сказанное.
– А я к Василию еще заскочу. Поговорим с ним, о том, о сем, о делах наших насущных...

"Ох уж, знаю я все ваши разговоры, - думал Андрей, направляясь к своей хижине.
– Ищите, с кем бы выпить, Николай Петрович?!"

Однако он остановился на минуту и посмотрел уходящему дяде Коле вслед. Тот, прихрамывая, не торопясь, шел по тропинке, все дальше и дальше от него отдаляясь. Андрею в очередной раз стало не по себе. Ведь все эмоции Петровича выглядели несколько натянуто - откровенно острые шутки, громкий поставленный голос, искренний смех, но в глубине души он все-таки оставался грустным и несчастным человеком. И пил-то он в основном от одиночества. Он вполне мог бы сидеть дома, как, к примеру, его друг Василий, но данное решение было уж точно не в его характере. И дело заключалось совсем даже не в материальной заинтересованности. Николай хотел общения, желал что-либо делать, чем-нибудь заниматься, участвовать в жизни поселка в полном объеме и быть хоть немного полезным обществу.

Андрей зашел в дом и зажег лампу. Все выглядело, как прежде, когда он уходил, и оставалось не тронутым. Справа от двери, у единственного в хижине окна, затянутого пленкой, находился небольшой деревянный стол с двумя табуретами. Напротив, чуть дальше, за ним располагалась печка, сложенная из камня, с вмонтированной в нее плитой для приготовления пищи. Рядом с печкой, возле стены стояла кровать, безусловно являющейся сейчас для него на данный момент самым важным предметом интерьера из всего перечисленного.

Он снял рюкзак, оставив тот стоять в углу возле дверей, затем вышел во двор, набрал немного дров, после - воротился обратно и затопил печь. В доме сразу возникло ощущение уюта и тепла. Андрей поставил на плиту чайник. Затем он принялся разбирать содержимое рюкзака, установив тот возле себя на табурет, выкладывая на стол всевозможные железные и пластиковые предметы. Там было несколько бутылок подсолнечного масла, пять упаковок яиц, около двух десятков жестяных банок тушеной говядины и зеленого горошка. Достал Андрей также хорошо запаянную в упаковке колбасу, уже нарезанную и очищенную, различные специи в пакетиках: перец, укроп, петрушку, чеснок. Тут была и головка сыра, хорошо облитая воском, сахар-рафинад, немного чая и кофе, и, конечно же, несколько блоков сигарет и бутылок коньяка, имеющие гораздо более высокую ценность, чем все остальные продукты.

Совершенно обессиленный, но определенно, очень довольный, наш успешный экспедитор хотел сразу же, как ни в чем не бывало, отправиться спать, но переполнявшее чувство голода оказалось сильнее. Он открыл одну из бутылок с маслом и налил немного на сковороду, находившуюся тут же, прямо на плите, добавив в нее предварительно порезанную крупными кусками луковицу. Чайник уже закипел, и Андрей скорее положил в стоявшую на столе именно для этих целей банку несколько чисто вымытых небольших кореньев, залил их кипятком, предварительно вылив в помойное ведро испорченное ее содержимое. После того, когда лук поджарился до золотистого цвета, он вынул из коробки десяток яиц и разбил их прямо туда так, чтобы желток оставался целым. Потом достал из шкафчика, висевшего возле печки, соль, захватив щепотку, дополнил вслед к уже приготовляемому продукту, уделяя особое внимание желткам. Так же, он насыпал в конце и черного молотого перца, который только что принес с собой.

Спустя несколько минут, Андрей уже сидел за столом, предварительно освободив его от ненужных вещей, ловко орудуя ножом и вилкой, закусывая яичницу ломтем засохшего серого хлеба и запивая, даже не успевшим завариться, как следует, отваром. Он обмакивал хлеб в желток, отрезал куски белка, неспешно поглощая приготовленное, получал несказанное удовольствие, наслаждаясь естественным процессом принятия пищи, чувствуя, как необходимая жизненная энергия расползается по его телу, оставляя след удовлетворенности и насыщения. Все данное блаженство навалилось таким чрезмерно-большим грузом усталости, что он, даже несколько не закончив свою трапезу, быстро прошел до кровати, упал на нее так до конца и не раздевшись, не чувствуя ни рук ни ног, уносясь куда-то в необычайные глубины обволакивающего мертвецкого сна. Реальность для него на время перестала существовать.

* * *

Сначала пред его глазами стояла кромешная темнота, абсолютно полная, настоящая, без каких бы то ни было проблесков света, не позволяющая хоть немного отслеживать происходящие в ней события. Затем она растворилась, рассеялась, словно утренний туман с наступлением первых лучей солнца. Все стало ярким и красочным, будто на картине, нарисованной художником мазками кисточки на прозрачном стекле. Появился знакомый лес, до боли известный и исхоженный им вдоль и поперек, смешанный, лиственно-хвойный, с березами, осинами и соснами. Встречались также дубы и клены, но крайне редко, чаще всего на полянах и пустошах, иногда попадавшихся когда-либо движущемуся путнику по протоптанной тропинке навстречу. Изображение быстро ползло вперед, чуть наклоняясь то вправо, то влево, дрожа от напряжения и постоянно периодически обновляясь, словно кадры знакомого кино, однако с ужасно низкой частотой разрешения и почему-то характерно полосатой интерлейсной картинкой.

Он понял, что убегает, только вот от кого, точно определить по началу так и не мог. Скорее всего, это был тот самый проклятый грызун-одиночка, верно поджидающий и преследующий его время от времени по мере возвращения назад, но никак не решающийся напасть полной силой. Он испытывал пристальное пожирающее слежение того на себе каким-то шестым чувством, не понятным и пугающим, зная, что именно это ощущение заставляет бежать вперед без оглядки. Данный резкий взгляд, словно впившийся острый клинок, так и пронизывал его между лопаток своим смердящим веяньем близкой кончины. Хотя сегодня можно было легко и свободно передвигаться, и рюкзак уже не казался таким тяжелым, нежели в иные обычные дни, тем более там практически ничего не имелось, кроме нескольких блоков несчастных сигарет, добытых им не совсем нормальным путем. В этот день, как иногда случалось, все магазины оказались закрытыми, за исключением одного привокзального киоска, да и то, в котором такого товара было довольно незначительное количество, какое он и забрал все под остаток.

"Не знаю, может другим экспедиторам повезло больше, - мелькнула мысль у него в голове.
– Но Город один на всех. Слава богу, что хоть это успел взять, и то хорошо. Не с пустыми же руками возвращаться обратно".

Он еще успевал размышлять о своих припасах, когда нужно было больше заботиться о собственной безопасности. Из оружия в кармане лежал только нож, да и то с обломленным кончиком, нарушенный им так в процессе безуспешных попыток получения каких-нибудь продуктов питания. Таким же образом, тот хотел захватить, на худой конец и других промышленных товаров, но и эта затея также не увенчалось успехом. Другие средства защиты он совершенно не брал с собой в целях экономия места, да и знал, что те окажутся абсолютно бесполезными при нападении грызуньей стаи в полном их численном количестве. Подтверждая сказанное, сзади уже раздавался, разрывающий тишину, звериный рев, заставляющий невольно обернуться назад. То, что тот смог увидеть и уже в полной мере почувствовать, оказались лишь огромные белые клыки хищника, вонзающиеся прямо ему в плечо. Повеяло горячим дыханием - ледяным холодом смерти, исходящего именно от этого злобного существа, попытавшегося свалить его на землю и затем уже там, не торопясь, прикончить совсем. Боль пронзила все тело, будто поражая неким разрядом электрического тока, невольно заставив перейти к активным решающим действиям.

Возможно, грызун промахнулся, желая вцепиться чуть повыше, куда-нибудь в область шеи, таким образом, сломив проявляемое сопротивление одним ударом своих мощных широких челюстей. Но человек, на удивление, оказался проворнее и, изловчившись, моментально воткнул обидчику в грудину оставшийся кусок ножа. Удар оказался такой силы, что сумел к счастью пробить крепкую шкуру животного, погружаясь, хоть и ненамного, в его мясистую плоть, изливая наружу темно-бордовую кровь, хлынувшую из образовавшейся раны буквально ручьем. Хватка грызуна ослабела, и тот быстро отпрыгнул в сторону, спешно отползая от места атаки и после убегая прочь. Человек попытался догнать грызуна, но не смог, так как собственная рана выглядела на самом деле намного серьезнее, чем он предполагал это в порыве битвы. Он вынужден был волей-неволей останавливать кровь.