Стезя

* * *

Вижу, первым лучом обогрето, Словно чей-то вдали силуэт, Все стоит посредине рассвета Мое детство двенадцати лет. Все хохочет, ударив в ладоши, Словно тайно опять и опять Убежал я по первой пороше Отзвеневшее эхо искать. И стоит, будто в горле иголка, Все, что выпало в детстве любить. И не может никак перепелка Эту память мою усыпить. 1968

Занятой дед

Этот домик горбатый И поныне стоит? Жил там чудаковатый Одинокий старик. Век был занят работой, Он работу любил, Все дела да заботы, Даже сон позабыл. Покосится крылечко, Прохудится ли сеть, Дед не может на печке Полчаса усидеть. То не чинена сбруя, То колодец пустой. – Дед, садись, потолкуем! – Не могу, занятой! Так и годы промчались, Ах, какие притом! Смерть пришла, постучалась. Пропустил ее в дом. Свечку под образами Деловито зажег. – Чем ты, дедушка, занят? – Помираю, сынок... 1968

* * *

Ночью над крышами вызвездит, Заиндевеют дымы... Вот и прожил я безвыездно Двадцать четыре зимы. Падали вьюги пушистые На ледяной косогор. Не покосился и выстоял Наш деревенский забор. Там, под еловыми лапами, Спали снега до весны. Белой метелью оплаканы Чистые детские сны. Глянь, уже вербочки спелые, Елочка – точно свеч!? Зайцы, вчера еще белые, В сером дают стрекача. 1968

О печальной любви

На службе моей незвонкой, У северных флотских скал, Я тоже одной девчонке Счастливые письма слал. На маршах – в колоннах строгих Врастал я в шинель бойца. Однажды мои дороги Сошлись у ее крыльца. Плыл вечер в такой знакомый, В сиреневый майский дым... Тогда, на побывке дома, Я встретил ее с другим. Ну что ж?! Я прошел беспечно, Бодрясь, не подал руки. «Ничто на земле не вечно!» – Дробились ее шаги. Не вечно! Я брел осенне... Не вечно! Не надо слов... Я вскоре стрелял в мишени, Как в личных своих врагов. Промашки не дал... А ныне, В сумятице трезвых дней, Сдается, от той гордыни – Ни легче ни мне, ни ей... 1968

Приезд домой

Уже кричал на стадо зычно Пастух у крайнего плетня. Я шел, шурша плащом столичным, В кармане мелочью звеня. В конторе фермы пахло квасом. Не продохнуть от папирос. И бригадир, сержант запаса, Писал наряд па сенокос. Уже крыльца скрипели плахи, Где мужики встречали день, Заправив чистые рубахи, Как гимнастерки, под ремень. Им, как всегда, в луга с рассветом, Где слышен кос напев простой. Им невдомек, что кто-то где-то Скорбит: деревни нету той... Трещал «пускач» неумолимо. Я сам был грустно поражен: Вот бригадир проводит мимо Свой поредевший батальон. Проводит с гордостью, но все же Понимаю между тем: Ему сейчас узнать дороже – Я в гости или насовсем? 1968

* * *

Где-то в домнах плавится железо Для войны: на бомбы и штыки. У соседа длинные протезы Щелкают на сгибах, как курки. И отец не спит от раны жгучей, Хоть твердят о сне перепела. И хранится соль на всякий случай, Что в войну бесценною была. 1969

Подарок судьбы

Эти взоры – мурашки по коже! В клуб-столовой сидели зека И восторженно били в ладоши, Если в цель попадала строка. Полчаса па стихи «отпыхтели», Но поэты – не тот интерес. В мини-юбочки радостно целя, Вызывали на «бис» поэтесс. Вновь цвела и светлела эстрада. И с восторгом – подарок судьбы! Будто луны, из дальнего ряда Поднимались обритые лбы. Поднимались, как «родные братья», Что судьба им еще посулит? Беспокоясь за мероприятье, Напряженно сидел замполит. Он сидел, как на углях-иголках, На посту на своем боевом, И запястье в давнишних наколках Забывал прикрывать рукавом. 1969

* * *

Отболела душа, опустела, Дальше некуда больше пустеть. Остается рассудку и телу Где-нибудь в Винзилях околеть. Или вовсе, влачась без заботы. Как иной, притворяясь живым, Обжираться до рвоты, икоты По банкетным столам даровым. Всюду рабская удаль да пьянство. Вижу Русь колдовскую во мгле. И душа выбирает пространство. Нет пристанища ей на земле. Может быть, и не худшее дело – Вознеслась, упорхнула в зенит, Поразмыслить над тем, что болело, И над тем, что еще кровенит. 1969

* * *

Торопи меня, торопи, Моя молодость, не проспи – Эти реки мои и пашни, Звезды, улицы и поля, И родные до ветки каждой Окуневские тополя. Летом – зайцу, Зимою – лосю, В марте первой капели рад. Но люблю я особенно осень За веселый ее наряд. За прощальные крики птицы, Отправляющейся в полет, И за светлую грусть на лицах, Когда Зыкина запоет. В чистом поле я слышу весны, В чистом поле я не один. Кумачовый огонь расплескан По околкам моих осин. Торопи меня, торопи, Моя молодость, не проспи – Эти реки мои и пашни, Звезды, улицы, тополя, Где, глаза распахнув однажды, Удивилась душа моя. 1969

Дождь

Прошел веселым, говорливым, Легко подковками звеня! Хлопот-то сколько привалило: Запруду строит ребятня! Дождинок тоненькие лески Дрожат над речкой – на весу. Совсем доволен житель сельский, На палец пробует косу. 1970

* * *

Ну зачем ты посмела Постучать в мою дверь? Что со мною на белом Будет свете теперь? Ни худого, ни злого Я ж не делал вовек. Был я, честное слово, Неплохой человек. А теперь среди ночи За тобою лечу. Жил я правильно очень, А теперь не хочу. Эй, троллейбус звенящий, Ты меня обгони, Я сегодня пропащий Для жены, для родни. Но любовь поневоле Никому не слышна. Хоть бы грянула, что ли, Проливная весна, Чтоб счастливую ношу Донести поскорей До потухших окошек, До закрытых дверей. 1970

Русь

О Русь, малиновое поле...

С. Есенин

Русь былинная – даль без предела Снежный дым у столбов верстовых! Как на сивках и бурках сумела Доскакать ты до окон моих? Растеряв по дорогам подковы, Понастроив церквей – в облака, Ты на поле полей – Куликово Выходила, чтоб встать на века! Вот и нынче по осени свежей, Над равнинами зябких полей Подняла ты с родных побережий Нестареющий клин журавлей. Что еще там? Мелькнул полушалок, Да упала звезда впереди: Это дух переводишь устало Ты в своей богатырской груди! 1970

Прошли года...

Я помню день, московский первый день, Литинститут. И стен его величье. Мы шли туда из русских деревень, Ловя ухмылки мальчиков столичных. Мы состязаться с ними не могли И восхищать поклонниц на эстраде, Нам было проще грузные кули Без лишних слов таскать на зерноскладе. Что знали мы? Лишь сельскую страду Да телогрейки, выжженные потом! И вновь впряглись мы в черную работу, Пока они шумели на виду. О, мальчики! Хитер крестьянский ум: Мы были к жизни пристальней и тише. Где вы теперь? Я помню только шум. А может, это дождь стучал по крыше? 1970