Стихи

5

И скоро перед алтарем Мы с ним навек сошлись… Казалось, праздновал весь мир, И ликовал Тифлис. Всю ночь к нам с ветром долетал Зурны тягучий звук, И мерный бубна стук, и гул От хлопающих рук. И не хотели погасать Далекие огни, Когда, лампаду засветив. Остались мы одни, И не хотела ночь унять Далекой пляски шум, Когда с души его больной Скатилось бремя дум, Чтоб не предвидел он конца Своих блаженных дней При виде брачного кольца И ласковых очей.

6

Но час настал: посол царя Умчался в Тегеран. Прощай, любви моей заря! Пал на сердце туман… Как в темноте рассвета ждут, Чтоб страхи разогнать, Так я ждала его, ждала, — Не уставала ждать… Еще мой верующий ум Был грезами повит, Как вдруг… вдруг грянула молва, Что он убит… убит! Что он из плена бедных жен Хотел мужьям вернуть, Что с изуверами в бою Он пал, пронзенный в грудь, Что труп его — кровавый труп — Поруган был толпой И что скрипучая арба Везет его домой [22] . Все эти вести в сердце мне Со всех сторон неслись… Но не скрипучая арба Ввезла его в Тифлис, — Нет, осторожно между гор, Ущелий и стремнин Шесть траурных коней везли Парадный балдахин; Сопровождали гроб его Лавровые венки, И пушки жерлами назад, И пики, и штыки; Дымились факелы, и гул Колес был эхом гор, И память вечную о нем Пел многолюдный хор… И я пошла его встречать, И весь Тифлис со мной К заставе эриванской шел Растроганной толпой. На кровлях плакали, когда Без чувств упала я… О, для чего пережила Его любовь моя!

22

Записки А. С. Пушкина, т. 5, стр. 76. Изд Анненкова.

7

И положила я его На той скале, где спит Семья гробниц и где святой Давид их сторожит; Где раньше, чем заглянет к нам В окошки алый свет, Заря под своды алтаря Шлет пламенный привет; На той скале, где в бурный час Зимой, издалека Причалив, плачут по весне Ночные облака; Куда весной, по четвергам, Бредут на ранний звон. Тропинкой каменной, в чадрах, Толпы грузинских жен. Бредут, нередко в страшный зной, Одни — просить детей, Другие — воротить мольбой Простывших к ним мужей… Там, в темном гроте — мавзолей, И — скромный дар вдовы — Лампадка светит в полутьме, Чтоб прочитали вы Ту надпись и чтоб вам она Напомнила сама — Два горя: горе от любви И горе от ума. 1879

ЦАРЬ-ДЕВИЦА **

В дни ребячества я помню Чудный отроческий бред: Полюбил я царь-девицу, Что на свете краше нет. На челе сияло солнце, Месяц прятался в косе, По косицам рдели звезды, — Бог сиял в ее красе… И жила та царь-девица Недоступна никому, И ключами золотыми Замыкалась в терему. Только ночью выходила Шелестить в тени берез: То ключи свои роняла, То роняла капли слез… Только в праздники, когда я, Полусонный, брел домой, Из-за рощи яркий, влажный Глаз ее следил за мной. И уж как случилось это — Наяву или во сне?! — Раз она весной, в час утра, Зарумянилась в окне — Всколыхнулась занавеска, Вспыхнул роз махровых куст, И, закрыв глаза, я встретил Поцелуй душистых уст. Но едва-едва успел я Блеск лица ее поймать, Ускользая, гостья ко лбу Мне прижгла свою печать. С той поры ее печати Мне ничем уже не смыть, Вечно юной царь-девице Я не в силах изменить.. Жду, — вторичным поцелуем Заградив мои уста, — Красота в свой тайный терем Мне отворит ворота… <1880>

МОГИЛА В ЛЕСУ **

Там, у просеки лесной, Веет новою весной; Только жутко под ракитой Близ могилы позабытой. Там, тревожа листьев тень, Бродит тень самоубийцы, И порхающие птицы, Щебетаньем встретив день, Не боятся тени этой, Вешним солнцем не пригретой. Но боюсь я, мой недуг — Рану сердца — разбередит Дух, который смертью бредит, — Жаждущий покоя дух. Говорят, что жаждой этой Он, когда-то неотпетый И зарытый без креста, Заражает тех, что бродит Одиноким и заходит В эти дикие места. Или сердце, что устало Ненавидеть и страдать, Переставши трепетать, Все еще не отстрадало?!. Или дух, земле чужой И чужой для бестелесных, Замкнутый в пределах тесных Безнадежности глухой, Жаждет, мучимый тоскою, Нашей казни над собою?.. Чу! Поведай, чуткий слух, — Ветер это или дух?.. Это ветра шум — для слуха… Это скорбный дух — для духа… <1880>

А. С. ПУШКИН **

Читано

автором в Москве, в день открытия памятника Пушкину, в 1 заседании Общества Любителей Российской Словесности, 6 июня 1880 года.

1

Пушкин — это возрожденье Русской Музы, — воплощенье Наших трезвых дум и чувств, Это — незапечатленный Ключ поэзии, священный В светлой области искусств. Это — эллинов стремленье К красоте и лицезренье Их божеств без покрывал, Это — голос Немезиды, Это девы Эвмениды Окровавленный кинжал… [23] Это — вещего баяна Струнный гонор… свист Руслана… И русалок голоса… Это — арфа серафима, В час, когда душа палима Жаждой веры в небеса, Это старой няни сказка, Это молодости ласка, — Огонек в степной глуши… Это — слезы умиленья… Это — смутное влеченье Вечно жаждущей души…

23

Он пел Маратовым жрецам кинжал и деву Эвмениду — строка Пушкина.

2

Свой в столицах, на пирушке, В сакле, в таборе, в лачужке, Пушкин чуткою душой Слышит друга голос дальний, — Песню Грузии печальной… Бред цыганки кочевой… Слышит крик орла призывный, Слышит ропот заунывный Океана в бурной мгле, — Видит небо без лазури И, — что краше волн и бури, — Видит деву на скале… Знает горе, нам родное… И разгулье удалое, — И сердечную тоску… Но не падает усталый — И, как путник запоздалый, Сам стучится к мужику. Ничего не презирая, В дымных избах изучая Дух и склад родной страны, Чуя русской жизни трепет, Пушкин — правды первый лепет, Первый проблеск старины…

3

Пушкин — это эхо славы От Кавказа до Варшавы, От Невы до всех морей, — Это — сеятель пустынный, Друг свободы, неповинный В лжи и злобе наших дней. Это — гений, все любивший, Все в самом себе вместивший — Север, Запад и Восток… Это — тот «ничтожный мира», Что, когда бряцала лира, Жег сердца нам, как пророк. Это — враг гордыни праздной, В жертву сплетни неотвязной Светом преданный, — враждой, Словно тернием, повитый, Оскорбленный и убитый Святотатственной рукой… Поэтический мессия На Руси, он, как Россия, — Всеобъемлющ и велик… Ныне мы поэта славим — И на пьедестале ставим Прославляющий нас лик… <1880>

«Любя колосьев мягкий шорох…» **

Любя колосьев мягкий шорох И ясную лазурь, Я не любил, любуясь нивой, Ни темных туч, ни бурь. Но налетела туча с градом, Шумит-гремит во мгле; И я с колосьями, как колос, Прибит к сырой земле… К сырой земле прибит — и стыну, Холодный и немой, И уж не все ль равно мне — солнце Иль туча надо мной?!. <1882>

НА ИСКУСЕ

Как промаюсь я, службы все выстою, Да уйду на ночь в келью свою, Да лампадку пред девой пречистою Засветив, на молитве стою… Я поклоны творю пред иконою И не слышу, как сладко поют Соловьи за решеткой оконною, В том саду, где жасмины цветут… Но когда, после долгого бдения, Я на одр мой ложусь, на меня, Сладострастием вея, видения Прошлой жизни встают ярче дня. Замыкаю ль ресницы усталые — Я тону в бездне сладостных грез: Все-то вижу глаза ее впалые… Плечи бледные… волны волос… Начинаю ль дремать — тяжко дышится, — Я безумца в себе узнаю; Мне сквозь сон ее жалоба слышится На беспутную юность мою… И в слезах призывая спасителя, Крик ребенка я слышу — и в нем, В сироте, чую вечного мстителя За любовь, что покрыл я стыдом… И нет сил одолеть искушение! Забывая молитву мою, У погибшей прошу я прощение, Перед ней на коленях стою… <1883>

ХОЛОДНАЯ ЛЮБОВЬ

Когда, заботами иль злобой дня волнуем, На твой горячий поцелуй Не отвечаю я таким же поцелуем, — Не упрекай и не ревнуй! Любовь моя давно чужда мечты веселой, Не грезит, но зато не спит, От нужд и зол тебя спасая, как тяжелый, Ударами избитый щит. Не изменю тебе, как старая кольчуга На старой рыцарской груди; В дни беспрерывных битв она вернее друга, Но от нее тепла не жди! Не изменю тебе; но если ты изменишь И, оклеветанная вновь, Поймешь, как трудно жить, ты вспомнишь, ты оценишь — Мою холодную любовь. <1884>