Свадьбы

Со всех сторон бежали люди, к зверю тянулись рогатины и топоры, и победитель, боясь, что его зверя ударят и оспорят этим ударом победу, отпрянул в сторону, и зверь упал наконец.

Пошатываясь, Михаил Федорович раздвинул изумленную толпу родовитейших слуг и пошел в лес, сел на пригорок, пряча руки между коленями, дрожащие, обессилевшие. Травинка, и та бы ему теперь не поддалась.

Пить хочется, и голоса нет, чтобы попросить, да и хорошо, что все вокруг лося. Дух надо перевести.

– Вот тебе и болящий!
– долетело до чутких государевых ушей ненароком оброненное кем-то из загонщиков искреннее слово.

Оно-то и порадовало государя больше других похвал и восторгов. Ради этого шепотка и вышел один на один. Болящий, говорите? Ну а кто из вас осмелится преградить дорогу рассвирепевшему лосю? А? Лицом, верно, хворый, да спина медвежья - битюжья сила. И вам невдомек, что силы этой и на донышке не осталось. Сесть сел, а вот как подняться?

Первым к Михаилу Федоровичу подошел Никита Одоевский, положил к ногам государя турецкое ружье, в позолоте, в чеканке, ложа - слоновая кость.

– Я знал, что ты, Михаил Федорович, - великий государь, но, каюсь, не ведал, что ты и великий охотник!.. Прими же мой дар как знак признания первенства и в этом древнейшем ремесле.

– Спасибо, Никита Иванович! Красиво сказал, - государь улыбался своей привычной немощной улыбкой, - И за подарок спасибо. Славное ружье. Я видел, что ты стоял подле меня, как на зверя-то я пошел… Спасибо.

“А ведь быть мне воеводой!” - ликуя, отступил от государя князь Никита.

И точно, Астрахань на кормление получил.

Глава вторая

Калфа Мехмед купил себе на базаре новый халат. Старый он снял и бросил нищим. Дело было сделано доброе, и Мехмед задумался: покупку следовало бы обмыть, но пить в одиночку скучно, и тут в толпе мелькнуло знакомое лицо.

– Эй! Погоди! Совсем Мехмеда забыл, стороной обходишь!

Тот, кого спрашивали, увидал Мехмеда, заулыбался:

– Рад видеть тебя живым и здоровым, калфа Мехмед.

– Какое там калфа! Конец пришел калфе.

– Что случилось?

– Лучшего не придумаешь… Погоди, чтобы все рассказать, нужно промочить горло! Э, деньги у меня есть… Слушай, мы хоть редко встречаемся, но встречаемся, а я до сих пор не знаю твоего имени…

– О, Мехмед! Имя - звук, можешь называть меня Вечным учеником. А вот у тебя в жизни какие-то перемены.

– Ты говоришь - перемены! Во-первых, завтра я стану мастером! Мастером! Бедный Мехмед станет богатым мастером? Почему? Потому что как только я стану мастером, состоится моя свадьба. И ты должен быть на ней, так же как и на празднике посвящения в мастера. Ты мой лучший друг. Хоть вижу я тебя раз в году и даже не знаю твоего имени. Как же тебя зовут?

– Мехмед, ты не знаешь моего имени потому, что я никогда не успевал раскрыть рта.

– Фу-ты!
– Мехмед хлопнул себя по лбу.
– Что верно, то верно. Слова во мне прыгают, как рис в казане, когда закипает вода.

– Скажи-ка, Мехмед, а где теперь Сулейман?

– Сулейман? Сулейман пошел в гору! Я был далеко, а он еще дальше залетел… Сулейман в Молдавии! Ему повезло. Сделал перстень, а перстень попадись на глаза самому султану. Говорят, султан с этим перстнем не расстается… Сулеймана по истечении 1001 дня учебы из чыраков посвятили в калфы. А калфой он был один день. Сам молдавский господарь сделал за него взнос, и преогромный. А за деньги в Турции все купишь, даже султана… Калфу посвятили в мастера. И господарь увез его в Яссы. Теперь Сулейман - придворный ювелир. Вот какой у нас был дружок! Гордись!

– И снова стукнул себя по лбу.
– Опять говорю-говорю! Как же тебя зовут?

– Называй меня… Мурадом.

– Хе-хе! А ты случайно не четвертый Мурад? А то, болтают, наш-то Мурад, тот, что наверху, любит шляться по базарам… Не обижайся… Я шучу. Я всегда шучу. Ты же знаешь… Э, Мурад! Мне повезло наконец. Подцепила меня вдовушка, и совершили мы с нею хадж… А ну-ка, нырнем в подвальчик!

Нырнули.

Мехмед заказал бутылку вина.

– Чуешь, теперь какое пыо?

Похлопал себя по карману.

– Я же взнос в цех кожевников сделал. Как посвятят меня в мастера - женюсь. Нарожает мне моя Элиф детишек…

– А ты не боишься войны, Мехмед?

– Войны? Наш султан в любой войне победит. Он, говорят, пьет вино, как вол пьет воду, но умен, как змий, и злобен, как волк. Пощипал он своих жирных овечек - придворных, а нашего брата, ремесленника, возвеличил. Освободил за наше мастерство от авариза… Без ремесел любое государство захиреет, а за мастерами можно жить, как за каменной стеной. Мы делаем вещи, которые денег стоят. Кто за нас, тот пашей не боится!

– А чего ради султану пашей бояться?

– Если бы не султан, Мурад, они бы всю Турцию прожрали!

– Ну а случись война?

– Скажу тебе по секрету, хоть мастеров на войну не берут, а я пойду за султаном Мурадом. Поглядел я белый свет, когда в Мекку шел, теперь в другие страны тянет. А если уж совсем по правде, так скажу я тебе: коли женишься, коли род заводишь, надо чтоб дети и внуки предком своим не брезговали. Пойду на войну, нарублю вражьих голов и стану тимариотом, а то сипахием…131 Ты не забудь, завтра мое посвящение в мастера.

– Я тебя не забуду, мастер Мехмед.

– Пока еще калфа. Знаешь, дьявол на пакости падок…

Они выпили бутылку, потом вторую, обнялись, после

третьей вышли на улицу и, не в силах расстаться друг с другом, подремали в тени какого-то дувала.

Глава третья

Цех стамбульских кожевников в полном состава собрался в своем цеховом саду. Это был один из древнейших и таинственнейших цехов. Кожевники вели свое начало от Ахи Эврена. Однажды султан Ахи пошел на битву с врагами пророка. В одной руке он держал знамя, в другой - меч. Мечом он поражал врагов, как демон смерти. Скоро некого было убивать. Тогда пророк сказал:

– Ахи, отныне твое имя - Ахи Эврен!132

Сподвижник пророка Али отдал за Ахи Эврена свою

дочь. В первый день свадебного пира гости съели тридцать три барана, на второй день - тридцать три черных козла, на третий - тридцать три быка.

Пророк показал Ахи Эврену шкуры.

– Вот большая работа для кожевников.

Но на следующее утро Ахи Эврен положил перед пророком девяносто девять дубленых шкур.

– Ты сумел сделать эту работу за одну ночь?
– удивились гости.
– Но как?