Свадьбы
Шрифт:
Ахи взял свою трость и провел ею по необработанной шкуре. Шкура заблестела. Али не сдержался и воскликнул:
– О, пророк! Ахи Эврен познал это ремесло. И разве он не достоин быть опоясанным?
Быть опоясанным - это и есть быть посвященным в мастера.
То было в четверг.
И теперь был четверг.
Под самой большой чинарой на коврах сидели шейх, ахи-баба, возглавлявший цех кожевников, мастера, гости. Сидящих осеняло кожаное знамя на зеленом древке - знамя цеха.
Действом командовал джигит-баши, молодой, но почитаемый цехом мастер.
Подмастерья, ожидающие
Все приготовления закончены. Жуткая тишина воцарилась на одно только мгновение. Она, может, для кого-то не жуткая и не долгая, но для калфы Мехмеда свет помутился. Голова кружится без вина. На верхней губе от напряжения капельки пота. И муха тут как тут. Огромная, жирная, а пошевелиться - страшно. Ведь сделаешь что не так - и миг удачи улетит, как сон.
Поднялся шейх. Голос его звенит высоко и торжественно. Калфа Мехмед знает: шейх должен читать молитву, и он читает ее, но Мехмед не слышит ни одного слова. Шейх садится на ковер. Теперь говорит ахи-баба. И удивительно - Мехмед слышит. Слышит, но ничего не видит. В глазах - зелено, как в заросшем пруду. Ахи-баба хорошо говорит, складно:
– Да будет благословен аллах! Ахи Эврен - истинное благодеяние бога. Сколько мужей сокрытых тайн в сем мире творит ему хором молитвенные призывы! Это говорим мы - истинная община нашего пророка!
По знаку джигит-баши подмастерья поставили большой палец левой ноги на большой палец правой руки. Потом скрестили на плечах руки ладонями вниз. Это была смиренная поза дервишей.
В мастера посвящались сразу четверо. Джигит-баши по очереди опоясал Мехмеда и его товарищей шелковыми поясами, трижды обернув их стан. При этом он говорил им одно из тайных имен бога: “Тахиль”.
Мехмед помаленьку освоился, видел и слышал, хотя и не думал еще. Совершал четырехкратные поклоны не хуже других, а тут вышел от мастеров их чауш, взял его за ухо - первого - и вывел на середину. Держа за ухо больно, он обратился к ахи-баба:
– Подмастерье Мехмед просит разрешения воспринять благословение от очага старца старцев. Вы все - шейх, ахи-баба, джигит-баши, старые мастера, что скажете?
Мастера сделали вид, что тяжко задумались, а калфа Мехмед от наступившей тишины заледенел, и вовремя - ведь не примерзни к земле ноги - сбежал бы!
Ахи-баба спросил, обращаясь к мастерам:
– Искусен ли в ремесле калфа Мехмед?
Мастер Мехмеда с достоинством ответствовал:
– Да, ага! Калфа Мехмед хорошо изучил ремесло.
Рука чауша вновь вцепилась в огненное ухо Мехмеда.
За ухо подвел калфу к джигит-баши. Джигит-баши взял калфу за другое ухо и притащил к мастеру, у которого калфа учился. Нужно было целовать руки. Мехмед поцеловал. Теперь мастер привел Мехмеда за ухо к ахи-баба. Еще один поцелуй. Ахи-баба спросил мастера:
– Простил ли ты ему его прегрешения перед тобой?
– Да, ахи-баба!
– Аллах милостив! Слава ему!
И вся эта процедура была повторена трижды. Уши горели, а сердце - как мотылек. Вот он перед вами - мастер цеха кожевников, жених Элиф, почтенный и уважаемый мастер, мастер, мастер Мехмед.
Глава четвертая
ЗаНыла, завыла,
затосковала пронзительная музыка войны. Над визгами флейт, над гласом труб призывных, словно это канонады, - барабаны.От огня факелов красные фески черны, как запекшаяся кровь. Языки качающегося пламени уродуют лица.
Знамена и штандарты. Значки и бунчуки.
Оружие сегодня не сверкает. Идут те, кто будет ковать и месить победу, - идут цехи Стамбула, Анатолии и Румелии. Идут третью ночь. Три дня миновало, на исходе третья ночь.
Падишах Мурад IV перед дворцом, на своем султанском месте. Он сел на него три дня тому назад и окаменел. На его лице остались одни глаза. Щеки ввалились, дергаются брови. Веки покраснели от бессонницы, но он поглощен видением. Вот оно, его могущество, его слава, его величайшие в мире завоевания.
Сановники падали в обмороки. Засыпали и валились с ног военачальники. Человеческая буря, клокотавшая перед ними, была бесконечна, музыка надрывала сердце. А он сидел. Он ликовал.
Когда поток иссяк, светало.
Султан поднялся и долго смотрел вслед уходящему последнему цеху. Мурада ждали носилки, но он сел на коня и шагом поехал в Сераль.
Он спал трое суток. Сераль встревожился. Змея интриги, завиваясь в кольца, поползла от ушей к ушам, но Мурад проснулся. Спросил:
– Все ли готово к походу?
– Империя ждет слова повелителя.
– На Багдад!
И полчища турок двинулись на Багдад.
*
Походный палач торопливо готовил инструменты пыток. В полевых условиях работать было тяжело. Работы много, и никаких удобств. Сегодня предстояло содрать кожу с живого. Палач волновался: на казни будут присутствовать сам падишах и все высшие чины Порты.
– Жертва - главный поставщик съестных припасов для армии.
Еще не произошло ни одного сражения, а султан Мурад успел потерять пятую часть своих войск - замучили кровавые поносы.
На казнь были собраны все купцы, все чинуши, от которых зависело, что нынче булькает в солдатском котле. Они-то, толстобрюхие, глядя на муки своего начальника, и хлопались, закатив глаза, мордами о землю. Мурад был доволен. О солдатском столе можно теперь не горевать. Но прошло три дня, и поставщики сами кинулись в ноги Его Присутствию падишаху:
– Государь! Мы не помышляем о наживе (“Вот уже как третий день”, - подумал, усмехаясь, Мурад), но мы неповинны в поставках плохого мяса. Больных баранов гонят из Турции.
– Кто же тогда виноват?
Вопрос султана остался без ответа.
– Если я через час не узнаю имени виновного, - сказал Мурад IV, - вы будете преданы той же самой казни, на которой присутствовали три дня назад.
Через час падишаху подали серебряное блюдо. На его дне было выгравировано имя: “Байрам-паша”.
“Великий визирь тоже человек, - подумал с печалью Мурад,-и вся его вина в том, что великому визирю денег требуется для жизни намного больше, чем другим людям”.
Приказал: “Пусть Байрам-паша оставит в Истамбуле вместо себя каймакана и едет в армию. Во время походов место великого визиря в войсках. Пример великого визиря, не убоявшегося тягот походной жизни, вдохновит армию”.