Свободные

– Не умрешь от рака, так сопьешься, - пьяно шелестит Соня. Она раздраженно поправляет сияющую, золотую юбку и ухмыляется, - я была бы только счастлива.

– В чем твоя проблема? – я вихрем поворачиваюсь к девушке: всеми фибрами души хочу ее возненавидеть, однако внутри даже радуюсь тому, что она сумела меня отвлечь.
– Я не собираюсь выдавать тебя.

– Выдавать? Меня? – Соня начинает смеяться. Покачивается взад-вперед и хватается руками за талию, будто вот-вот взорвется от шипящих коликов. Понятия не имею, как мне себя вести. Отвожу ее в сторону и причитаю:

– Успокойся. Сколько же ты выпила?

– Сколько надо.

– Прекрати.

– Будешь читать мне морали? Ты? – она пренебрежительно морщит нос и вспыхивает, будто керосиновый факел. – Ты – дура. Такая дура.

– Хватит. Твои оскорбления – просто бред. Мне все равно на них. Ясно?

– Мы с тобой ничего не решаем. Скоро меня прикончат, а потом и на тебя перекинутся. И ты – вместо того, чтобы бежать – напялила это чертово платье и стоишь здесь? Да о чем ты только думаешь?

– Я тебя не понимаю, - приближаюсь к девушке. Хочу, чтобы она перестала кричать, но Соня слишком много выпила и от того, привлекает к себе внимание. – Давай поговорим в другом месте. Не здесь.

– Да какая разница? Он и так уже все выведал.

– Кто? Дима? Ты о нем говоришь?

– Шевели мозгами, новенькая, шевели! Саша лишь приплелся на одну тупую вечеринку, и его едва не избили до смерти. Затем он просто попросил меня найти вещи. И что дальше? Что? Его увезли в амбар. Над ним издевались. Его могли убить.

– О, боже. – Я округляю глаза. Смотрю на красное от злости и алкоголя лицо блондинки и вдруг понимаю: она все еще думает о нем. – Соня…

– Я хочу, чтобы ты сдохла от рака потому, что так для тебя будет лучше. Потому что гораздо круче было отбросить коньки в машине, чем сгореть здесь, от руки какого-то тупого идиота, чей отец контролирует половину Питера.

– Но почему ты на его стороне?

– Была.

– Что же сейчас изменилось?

– Я устала, - неожиданно Софья горбит плечи. Она смотрит на меня, измученно улыбается и продолжает, - я так устала притворяться, Зои. И я говорю тебе: беги. Пока не поздно. Уходи. Не повторяй моих ошибок.

– Но я не могу просто исчезнуть. – Странно говорить с Соней в подобном тоне. Она вдруг наклоняется ко мне, берет за руку, а я принимаюсь оправдываться, - мне некуда идти. И я…, я…, - смотрю на ее пальцы, сжимающие мою ладонь, и растеряно отрезаю, - я не могу.

– Можешь.

– Но почему ты помогаешь мне?

– Все мы время от времени нуждаемся в спасении.

– Это Сашины слова.

– Знаю.

Девушка смотрит на меня, молчит, и, кажется, вот-вот рухнет на пол от безумного, эмоционального истощения. Его глаза такие огромные, красивые, покрыты тягучей, ужасной грустью, и она не двигается, сжимает в пальцах мою ладонь, и будто передает мне все свои чувства, всю свою боль, и все страхи. А я стою напротив, вижу ее растерянное лицо, и не знаю, как мне быть. С одной стороны, хочу рвануть с места и скрыться как можно дальше от этих грустных глаз, которые будут преследовать меня в самых тяжких и черных кошмарах. Но с другой стороны, желаю остаться, ведь чувствую, что не имею права сбежать и бросить ее одну.

– Ты должна рассказать Саше о своих чувствах, - я крепко стискиваю маленькую ладонь Софьи и киваю, - он ведь думает, что ты забыла о нем.

– Тем лучше.

– Но почему? Это несправедливо.

– Это правильно, - шепчет девушка. Она отстраняется и гордо вскидывает подбородок. – Я уже ничего не смогу изменить. У меня были причины, но они - не твое дело.

– Что за причины? Соня, - я вновь делаю шаг к ней навстречу. – Почему ты так напугана?

– А почему трясешься ты?

– Я не боюсь его. – Покачиваю головой. – Ты ошибаешься.

– Это ты ошибаешься.

– Но я смогу тебе помочь!

Софья вдруг смотрит на меня так, как смотрела совсем недавно: с пренебрежением, с жалостью, с неподдельным, ледяным равнодушием, и отрезает:

– Для начала помоги себе.

Она уходит, я пытаюсь схватить ее за руку, но вдруг ловлю лишь клочья воздуха. Вижу, как она несется в сторону оркестра, как на ходу цепляет очередной полный бокал шампанского, и растеряно обхватываю себя пальцами за талию: чего же именно так безумно боится София? Неужели Дима и, правда, способен на убийство? Да, я видела его жестокость, столкнулась с тем, как просто и легко он способен принимать серьезные, порой, страшные решения. Но до сих пор ведь никто не пострадал физически.

– Черт, - вспоминаю больницу, Сашу, этот стул и равнодушных водителей, проезжающих мимо меня, будто я чудовище, и прикусываю губы. В голове путаница. Все пытаюсь разложить по полочкам новую информацию, но не выходит. Сначала мне кажется, что дать Диме отпор – единственный, правильный выход. Но затем я вдруг вспоминаю все то, что уже успело с нами приключиться, и пугаюсь. Кто знает, возможно, мое желание бороться лишь подогреет его странную, нечеловеческую ненависть ко всему, что идет не по плану.

– Все в порядке?

Я вздрагиваю от папиного голоса. Оборачиваюсь, вижу, как он обеспокоенно хмурит брови и киваю. Не знаю почему, но мне вдруг приятно, что он оказывается рядом. Дурацкое ощущение, ведь я пообещала себе его люто ненавидеть, избегать. Однако не выходит. Он вновь спрашивает: как я, а мне хочется разреветься от глупого ужаса потому, что все плохо. Очень плохо. Он забирает у меня пустой бокал и усмехается:

– А когда-то нам запрещали пить вместе с взрослыми.

– Лучше бы это правило до сих пор имело под собой вес.

– Ты о дочери Нелова? Софье? Мда. Непривычно видеть ее такой.

– А какой привычно? – я с интересом пожимаю плечами. – Вы раньше хорошо общались?

– Да. Было время, когда Сашка не мог не упомянуть о ней хотя бы один раз в минуту.

– Что же случилось?

– Кто его знает. Дети. – Он смотрит на меня и усмехается. – Что у вас обычно происходит. Разонравились. Разошлись. Разругались.

– Или кто-то заставил их разонравиться, разойтись, разругаться. – Поднимаю глаза на отца и вижу, что он прекрасно понимает, к чему я веду. Однако хватит на сегодня откровений. Не хочу вновь услышать то, от чего потом будет жутко раскалываться голова. – В чем же смысл этого вечера? – Выпрямляю спину, чтобы хотя бы немного соответствовать виду Константина и пожимаю плечами. – Мы просто разговариваем, пьем, слушаем музыку, а потом кто-то вдруг из обычных смертных становится немного счастливее?

– Мы покупаем картины, винтажные статуи, скульптуры, а деньги переводят на счет пострадавших в дорожно-транспортных происшествиях.

– О, - на выдохе покачиваю головой я и вновь устало горблюсь, - ответственный, конечно же, Болконский. Так ведь?

– Да. – Константин недоуменно хмурится. – Он создал этот фонд три года назад, когда…

– …умерла его жена. – Я киваю. Слежу за взглядом отца и вижу высокого, широкоплечего мужчину в идеально выглаженном, сером костюме. У него светлые волосы, добрые, красивые глаза, и даже улыбка, которой он одаряет гостей, очаровательная. Я как не присматриваюсь, все не могу поверить в то, что вижу корень зла собственной персоной. Что? Просто немыслимо. Неужели именно этого человека боятся все, кто сейчас так смело пляшет в этом светящемся, пульсирующем красками зале?