Тигры в красном

— Да, — сказал Эд.

— Молодец.

Хьюз налил молоко в кружку и протянул ее Дейзи.

— Вам обоим давно пора спать. Уже поздно.

Он опустил руку на плечо Дейзи и посмотрел на Эда. Мальчик моргнул первым.

Ник ждала у лестницы. Протянула Хьюзу джин с тоником.

— Пожелай спокойной ночи маме.

— Спокойной ночи, мамочка.

— Спокойной ночи, Дейзи.

Дейзи начала подниматься, а Эд остался стоять у лестницы.

— Ты тоже ступай, Эд, — сказал Хьюз.

— Спокойной ночи, тетя Ник, — произнес Эд, но смотрел он при этом на Хьюза.

Хьюз невольно заслонил собой жену, чувствуя, как приподнимаются волоски на руках.

— Спокойной ночи, — сказала Ник.

Хьюз следил за Эдом, пока тот не скрылся на лестничной площадке, затем повернулся к Ник:

— А где Хелена?

— Заснула, — ответила Ник, кивнув в сторону гостиной. — Что сказал Эйвери?

— Я пытался, но он не приедет, Ник. По правде говоря, его это совершенно не взволновало. Ляпнул что-то странное про укрепление характера.

— Чертов дурак. — Ник прижала стакан ко лбу.

Оба повернулись, услышав вздох. В дверях стояла Хелена и смотрела на них, сжимая в руке стакан со скотчем.

— Прости, дорогая, — сказала Ник, последовав за Хеленой в гостиную.

Хелена взяла графин и подлила себе виски.

— Он очень занят, — сказала она.

Ник глянула на Хьюза. Он пожал плечами. Эйвери — это проблема Хелены. Если ей хочется тешить себя иллюзиями, это ее выбор. У него и без того хватает поводов для беспокойства.

Хьюз устроился в кресле, отодвинув вышитую подушку со свирепым тигром.

— Итак, дамы, помимо разбросанных там-сям трупов, как проходит лето?

Он улыбнулся, хотя чувствовал себя совершенно вымотанным.

Хелена растерянно уставилась на него, словно не поняла вопрос.

— Временами ты такой легкомысленный, дорогой, — сказала Ник.

Тон у нее был легкий, но эта легкость, элегантное изумрудное платье и коктейли скрывали новую хрупкость — точно в ней что-то надломилось. Ему хотелось подойти к Ник, обнять ее — так, как он обнимал Дейзи, когда той снились кошмары, прижимая к себе маленькое испуганное тельце.

Внезапно Хьюз вспомнил один случай в начале войны, произошедший, когда они только-только поженились, в те дни он ждал мобилизации. Он учился на юридическом, и у него не сложились отношения с куратором, считавшим, что хорошего адвоката из Хьюза не выйдет. Как-то вечером он возвращался домой, погруженный в невеселые мысли о предстоящем провале, и вдруг его окатил поток ледяной воды. Ошеломленный, он остановился и поднял голову — на него с улыбкой смотрела Ник, державшая в руках шланг.

— Прости, милый, — рассмеялась она, явно радуясь своей проделке. — Ты выглядел слишком уж серьезным.

Хьюз перевел взгляд на промокшие брюки и ботинки.

— О нет, дорогой. Теперь ты еще несчастней.

— Я тебе это припомню, — пригрозил Хьюз. — Когда ты меньше всего этого будешь ожидать.

Мокрый с головы до ног, он сел на крыльцо и притянул к себе Ник. Они сидели, пока небо не потемнело, а потом вошли в дом и закрыли дверь, отгородись от всего мира.

— Так вот, — голос Ник вернул его обратно, — еще эта вечеринка. А я пока ни черта не сделала.

— Да, я заглянул в холодильник. — Хьюз улыбнулся ей, нежно, чтобы она не истолковала его слова превратно.

— А, ты об этом, — Ник помахала рукой и посмотрела на Хелену: — Мы тут немного дрейфовали, да, дорогая? Изображали Робинзона Крузо.

— Да, — сонно пробормотала Хелена. — Дрейфовали.

— Я отлично знаю, как это бывает.

Хьюз вытер влажные ладони о брюки и допил джин-тоник.

Позже, убедившись, что Хелена благополучно добралась до своей комнаты, Хыоз вошел в спальню; Ник готовилась ко сну. Он наблюдал, как она вытаскивает сережки из мочек ушей, как бережно укладывает их на маленькую бархатную подушечку. Ник всегда была очень аккуратна, одеваясь, но вечерами одежда, украшения, туфли разлетались во все стороны — она сбрасывала их с себя с какой-то неистовой радостью, точно свободу обретала. Когда она стала такой аккуратной, удивился он. Он едва сдерживал себя, чтобы не броситься к ней, не умолять о прощении, заставить поклясться, что она не бросит его. Но она бы ничего не поняла. Решила бы, что он спятил. Так что он лишь легонько коснулся ее плеча, а потом спустился в кабинет, сжимая в кармане ключ от ящика стола.

Саутгемптон,

июль 1945 года

Дорогой Хьюз,

Что мне сказать? Я могла бы сказать: пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не делай этого. Я могла бы сказать, что это неправильно, заставлять меня выбирать между тобой и собой. Но как я могу?

Я не могу, я не стану снова выходить замуж. Я могу сказать, что это мое окончательное решение, потому что, любовь моя, так оно и есть. Дело не в тебе. Дело не в том, что я не хочу видеть тебя своим мужем или сомневаюсь в том, что ты единственный мужчина, которого я могу любить всей своей душой. Дело во мне, в том, кто я есть. Я знаю, это не тот выбор, которого ждут от женщины. Я знаю, что должна быть тронута тем, что ты готов оставить свою жену и хочешь жениться на мне, бросить все ради нашей любви. Но я не хочу быть чьей-то женой. Я хочу, чтобы ты приехал ко мне, потому что хочешь быть со мной, а не в поисках убежища от проклятого мира. Но честно и чисто, как это всегда у нас было, — просто ты и я.

Ты сказал, что если тебе придется причинить боль твоей жене (почему я не могу даже написать ее имя?), то это должно быть ради чего-то. Что тебе нужно знать, что я всегда буду с тобой. Что брак — это твое представление о честности. Но, милый, как же ты не понимаешь, у нас уже есть все, и что может изменить какой-то клочок бумаги?

Я всегда буду любить тебя, Хьюз, несмотря ни на какие преграды. Я всегда буду с тобой, в богатстве и в бедности, в болезни и здравии, клянусь.

Пожалуйста, вернись ко мне.

С любовью,

Ева.

Хьюз отложил письмо и провел рукой по волосам. Он смотрел на стопку листков. Ему следовало их сжечь. Он всегда знал, что не должен за них цепляться, знал, что, если он будет читать и перечитывать их снова и снова, ничего не изменится. И он бросил их перечитывать. Но знал, что они рядом, — это было важно. Когда дни тянулись бесконечным марш-броском, эти письма напоминали, что однажды весь мир был открыт и предлагал себя ему.

Но теперь все изменилось, теперь он боялся. Он не знал, в нем дело или в окружающем мире, в телефоне, звонящем в доме, в ждущей его у причала Ник, одинокой и замерзшей. Теперь его не покидало странное чувство, будто письма Евы обращены к кому-то другому, не к нему. Все равно что проснуться от гудка отправляющегося поезда и сообразить, что это уехал твой поезд.

Хьюз услышал, как скрипнула половица. Пульс участился. Он встал, подошел к двери и всмотрелся в темноту дома. Почудилась тень, скользнувшая в сторону кухни, он пересек холл, но в кухне никого не было. Он проверил заднюю дверь, щеколда разболталась, и он запер дверь на задвижку, а после вернулся в кабинет.

Следующим утром Хьюз и Ник поехали в город. Ник хотела проверить абонентский ящик на почте, а Хьюз — пополнить запасы скотча, изрядно оскудевшие стараниями Хелены. День обещал быть погожим, ясным и жарким и достаточно ветреным — ровно настолько, чтобы не докучали москиты.

— Стоило бы вывести «Звезду» в море, — сказал Хьюз.

— О, не сегодня, — ответила Ник. — После случившегося нам лучше побыть дома.

Возможно, она и права, но утренняя свежесть развеяла его вчерашнюю тревогу. Он почти забыл ту сцену с Эдом, Фрэнком Уилкоксом и горничной. Ник шла рядом, помахивая французской сумкой из рогожки, с которой всегда отправлялась за покупками.

— К тому же, — продолжала она, — все соседи в радиусе десяти миль будут названивать, желая вызнать подробности.