Трапеция

ткани рубашки. Тыльная сторона ладони касалась кожаного ремня. Бедро его

прижималось к бедру Марио. От парня всегда пахло гвоздикой и – чуть заметно

– потом. Теперь же прибавился еще и слабый запах шоколада. Осознав вдруг

слишком тесную близость, Томми заворочался, притворяясь, будто проснулся, и

немного отодвинулся.

– Все нормально, – прошептал Марио ему на ухо. – Спи.

Томми не ответил. Ему снова стало стыдно. Но все же он не стал двигаться на

свой край сиденья, как собирался вначале, а через секунду Марио снова

притянул его к себе. Без видимой причины почувствовав себя глупо, Томми

сделал вид, что соскользнул в сон: сопеть не стал, но задышал глубже. Теперь

ему действительно хотелось спать.

Через некоторое время Томми сквозь сонную пелену понял, что Марио очень

осторожно поглаживает его по предплечью. Он шевельнулся, и Марио тут же

замер. Ладонь его неподвижно лежала у Томми на плече – словно бы просто

придерживая на случай резкого поворота.

Томми тоже не шевелился и не открывал глаз, только вжимался лицом Марио в

плечо – во тьме, которая походила на темноту глубокого сна. Он слышал, как

Марио дышит, чувствовал, как поднимается и опускается его теплая грудная

клетка. Возможно, Марио тоже спал. Но была в нем эта странная выжидающая

настороженная неподвижность.

И вдруг Томми понял: Марио ждет от него какого-то знака. Прекрасно знает, что

он не спит, но зачем-то хочет удостовериться, что он продолжит притворяться.

Изображать спящего стало почему-то очень важно. Томми опять заерзал, вздохнул, придвинулся немного ближе и почувствовал, как Марио задержал

дыхание. В голове будто лампочка загорелась: той ночью в доме… Он тоже знал, что я не сплю…

Полностью сознавая, что делает, Томми, по-прежнему вжимаясь лицом Марио в

плечо, одной рукой обнял его за спину. Это движение и стало заветным знаком: Марио задышал свободнее, Томми ощутил, как хватка на его плечах крепнет, но

продолжал жмуриться и прятать лицо. Ладонь Марио начала двигаться по его

телу, опустилась к пояснице и ниже, коснулась бедра, скользнула в широкую

штанину шорт. Теперь Томми безошибочно знал, что за возбуждение шевелилось

внутри – неожиданное, нежеланное… но, как ни странно, приятное.

Где-то на заднем плане проскользнуло полузабытое воспоминание о вороватом

эксперименте с одноклассником много лет назад. Мы же совсем детьми были, дурачились – вот и все. Как-то отец предупреждал, что порой мальчикам следует

вести себя очень осторожно с некоторыми мужчинами. Он дал им имя: извращенцы. В устах отца это звучало чем-то отвратительным, и Томми

разрывался между омерзением и неясным любопытством. Сделавшись взрослее, он стал находить эту мысль раздражительно-интригующей. Узнал слово «гей» и

начал обращать внимание на несоответствия, указанные школьными друзьями.

Из разговора с отцом у него осталась туманная мысль, что не следует мешкать в

общественных уборных, потому что там к нему могут пристать всякие неприятные

незнакомцы с неприличными предложениями.

Но это был Марио, и Томми снова осознал – как и в ту ночь – что он, сам не зная

почему, всегда хотел, чтобы Марио касался его вот так. Теплые пальцы доводили

его до экстаза, и Томми вдруг показалось, что всю минувшую зиму он вращался по

кругу, центром которого был Марио, что он жил по-настоящему лишь тогда, когда

Марио был рядом, что все странное напряжение и беспокойство неотвратимо

вело его к этой самой минуте. Он вспомнил (и лицо его вспыхнуло даже в

темноте), с каким смущающим вниманием и чувством, в котором угадал сейчас

зависть, смотрел, как Марио обнимается и целуется с братом. От воспоминаний

загадочное возбуждение только усилилось.

Ладонь Марио двигалась у Томми между ног, и мальчик задержал дыхание: его

тянуло нервно захихикать. Он понятия не имел, что случится дальше. Анжело на

переднем сиденье все еще насвистывал монотонную мелодию, несколько

мучительно знакомых тактов, повторяющихся снова и снова. Сна теперь не было

ни в одном глазу, Томми сидел напряженный, почти перепуганный, и стояло у

него до боли. Сквозь вихрь эмоций пробивался вполне банальный страх: а ну как

Анжело решит обернуться или остановить машину? И что только Марио себе

думает…

Марио сделал долгий глубокий вдох. Томми не оставляло чувство, что от него

ждут чего-то, какого-то действия, но чего именно – он не знал. Только прижался

к Марио теснее, потом подвинулся так, чтобы губами касаться его голой груди.

Ощущение обнаженной кожи подхлестнуло воображение, в голове откуда ни

возьмись заворочались бесформенные образы, странные мысли… Было бы

неплохо… мне почти хочется… мне надо… Он вслепую зашарил перед собой.

Марио быстро подхватил его ладонь и положил, куда надо. Томми чувствовал его

твердое горячее возбуждение, но был еще слишком неуверен, чтобы

действовать, и потому просто держал дрожащую ладонь на месте. Машина

качалась и подпрыгивала на неровной дороге, Марио прижимался к нему всем

телом, Анжело насвистывал мотив, который, казалось, вздымался и утихал почти

в такт с прикосновениями, затмевавшими все остальные чувства. Ладони Марио

были крепкие, требовательные, почти до боли настойчивые… Напрягаясь все

больше, Томми невольно двигался, и дыхание перехватило со звуком, в котором

он не сразу распознал судорожный всхлип. Потом в ушах зазвенело, в голове

поселилась приятная пустота, а тело обмякло. Под его щекой дыхание Марио

замедляло темп, постепенно возвращаясь к нормальному. Наклонившись, парень

мазнул шершавым подбородком по его щеке. Томми вздрагивал, в шортах было

тепло и липко. Шепот прозвучал легким выдохом на ухо.

– Все, малыш, все. Шшш. Спи.