Трапеция

– Я и пытался сказать…

– Хватит, я сказал! – оборвал Папаша.

Анжело, поднявшись, пробормотал:

– Спасибо, Барбара, десерта не надо. Извините.

И ушел.

Томми, склонившись над блюдцем с пудингом, услышал стихающие шаги и хлопок

дверей.

С явственной болью в голосе Люсия спросила:

– Папаша… я действительно упрямая? Это все, что я могу сделать для номера…

Я такой тиран?

Он разуверил ее по-итальянски. Томми нахмурился. Как не похоже это было на

Анжело! Они все воспринимали его за должное – оплот уравновешенности среди

темпераментных Сантелли, усердного, практичного, надежного. Что на него

нашло?

Когда-то Джонни пренебрежительно назвал Анжело «первосортным артистом

второго сорта». И хотя ему за это досталось, Томми в глубине души согласился, что Джонни попал в точку. Анжело был опытным, выносливым, хорошо выглядел в

трико, а добродушный характер делал его отличным товарищем и коллегой. Его

способности к тонкому расчету близились к гениальным – хотя Томми в силу

юного возраста не мог оценить этого в полной мере – а сила давала ощущение

надежности. Но в нем не было ни таланта Папаши Тони, ни стильности и амбиций

Марио, ни даже фамильной яркости. Томми с толикой стыда почувствовал, что

Анжело кажется ему скучным. Признание это далось тяжело: Анжело был таким

славным парнем – но против правды не пойдешь. И совсем уже за девятью

печатями Томми лелеял мысль: «Да я больше похож на Сантелли, чем он».

Накануне отъезда Томми спустился с Марио в раздевалку – достать из

шкафчиков позабытые вещи, а Папаша Тони и Анжело помогали Люсии

переносить пожитки в трейлер, где Сантелли жили во время гастролей.

– Забавно, – сражаясь с завязками защиты на запястье, Марио оглядел

пустынный зал. – Теперь здесь никого не будет до следующей зимы. Разве что

Барбара зайдет поработать на станке, или Клэй приведет приятелей поиграть

на трамплине… А так, мы словно упаковали это место и забрали с собой.

Томми робко улыбнулся. Он прекрасно знал, что Марио имеет в виду. В свой

первый день здесь Томми ощутил, что тут – в пустой холодной комнате – лежит

сердце дома, и Марио тоже это говорил, показывая слова старого Марио ди

Санталис на стене. Но теперь Томми понимал, что оно вовсе не на стене. Сердце

дома было в нем. В них всех. Он начал было говорить об этом, но запнулся и с

трудом сглотнул. Нужных слов не хватало, а если бы они и были, то все равно

выглядели бы банальными. Марио стоял рядом в носках, ленивый и

улыбающийся. Улыбка, зарождаясь в глазах, озаряла все лицо.

В эту секунду Томми буквально разрывался от наплыва чувств. Он был одним из

них. Он принадлежал к семье. Казалось, вся его жизнь изливалась сейчас в

страсть, яростнее, чище и сильнее которой он не знал и едва ли когда-нибудь

познает снова. Опять подняв глаза, Томми тоже улыбнулся, переполненный

счастьем. Ему очень хотелось что-нибудь сказать. Просто чтобы Марио понял, что он чувствует. Но выразить подобные чувства Томми не умел.

– Мы будем давать представление, как Джонни и Стел? – спросил он вместо

этого.

– Конечно. Как всегда.

– Куда пошел Джо?

– За купонами на бензин. Мы собирали их всю зиму, но лишние не помешают. Ты

же знаешь Папашу Тони… он не станет ничего покупать на черном рынке. Джо

вот так приобрел немного, и я думал, Папаша его на клочки порвет.

Воцарилась тишина.

– На самом деле, – начал Марио, – не стоило Анжело так наскакивать на Люсию с

этими костюмами. Знаешь, мы с Джонни не особенно ладим, но я готов простить

ему практически все за то, что он сделал для Люсии в этом году. Пригласил ее

поработать с ним – не Папашу, не Анжело, а именно ее. Порой Джонни ведет

себя как полный мудак, но он может быть чертовски славным.

– Я думал, Люсии все это страшно надоело, – заметил Томми.

– Она и тебя облапошила? – Марио нежно улыбнулся. – Да она в лепешку

разобьется, чтобы номер получился хорошим. Вот почему поступок Джока был

таким достойным. Он ушел из семьи, прикидывается, будто ему на всех

наплевать, но он единственный из нас, у кого хватило любезности на такой ход.

Люсия была величайшей, ты знаешь. И она об этом помнит, пусть даже и делает

вид, будто в голове у нее нет ничего, кроме опасений, как бы спагетти не остыло.

Марио прислонился к стене.

– Я помню день, когда до Люсии в полной мере дошло, что она больше никогда не

будет летать. Она не вылезала из больниц… гипс, операции, всякая фигня… Но

постепенно чудесным образом выздоровела. Притом что доктора в один голос

предрекали ей инвалидность на весь остаток жизни. Но ей стало лучше, она

вышла на манеж и даже репетировала с нами пару недель. Мы все видели, что

плечи задают ей жару, но она никогда не жаловалась. Иногда уходила наверх и

плакала, но вслух ничего не говорила. А однажды спустилась и спросила: «Все

плохо, Папаша?». Тот только качнул головой и ответил: «Шея твоя, cara». А она

возразила, что нет, шея как раз нас всех. И добавила: «А в этом году в номере все

трое детей». А потом – чтоб мне провалиться, Том! – я единственный раз в жизни

услышал, как моя мать выругалась. Она сказала: «Черт подери, я с таким же

успехом могла бы быть на костылях. За что мне все это?». Потом она вышла из

зала, и следующие три года ноги ее на паркете не было. Только в последние пару

лет она начала приходить посмотреть на детей. Всегда молча, без жалоб.

Только по мне, так уж лучше бы она жаловалась – нам было бы легче.

Марио со вздохом выпрямился.