Трапеция

– Слушай, на трамплине ты не… – начал Томми.

– Господи, скорость гораздо больше… – одновременно принялся объяснять

Анжело.

Потом остановился, засмеялся и посмотрел на Марио.

– Я только спросила, – уязвлено сказала Барбара.

Но Марио не улыбался.

– Нет, Барби, высота здесь ни при чем. Дело в том, что на земле или на трамплине

ты касаешься поверхности после каждого оборота и каждый раз заново

ориентируешься. Но на аппарате кач и вес перекладины придают тебе больше

скорости. Делая два полных оборота между тем, как отпускаешь перекладину, и

моментом, когда попадаешь к ловитору, ты двигаешься вдвое быстрее да еще

сопротивляешься гравитации. Два кувырка на такой скорости дезориентируют

кого угодно. Но все-таки, если ты хорошо управляешься с телом, то можешь

сделать два быстрых оборота и сберечь чуть-чуть времени, чтобы успеть понять, где ловитор. А чтобы сохранить время после трех оборотов, кач должен быть

таким быстрым и высоким, что когда ты сходишь с трапеции, то двигаешься со

скоростью пушечного ядра, – он показал жестом. – Когда я был маленьким, Джим Фортунати высчитал, что это примерно шестьдесят две мили в час. Он куда

умнее меня, так что сомневаться я не стану. Трюк не в том, чтобы войти в третий

оборот… как раз наоборот. Все в дело в том, как из него выйти. На такой

скорости ты как бы на миг отключаешься – со мной, во всяком случае, именно так

– и когда ты выходишь из оборота, то оказываешься прямо над ловитором, все в

тумане, и он надвигается на тебя со скоростью поезда. И если ты неаккуратно

схватишься, как дети, например, – Марио хлопнул Томми по плечу, – то можешь

вывернуть ему руку. Или он вывернет твою. На такой скорости хватка должна

быть идеально точной – спроси вон хотя бы Анжело – или чье-нибудь плечо

вылетит из сустава. А если промахнешься, то пролетишь мимо сетки, и то же

случится с твоей шеей.

Барбара вздрогнула.

– В следующий раз напомните, чтобы я не задавала столько вопросов! Теперь мне

будет страшно на тебя смотреть!

– Ну-ну, милая, – Марио приобнял ее за плечи и легонько сжал. – Разве Сантелли

так говорят?

– Марио, – быстро сказал Томми, – я видел, как ты промахивался сотни раз. Но

никогда не падал мимо сетки и никогда себе ничего не повреждал. Как у тебя

получается?

Подвижное лицо Марио расплылось в усмешке.

– Расскажу тебе страшную тайну. Я заключил сделку с дьяволом. Продал ему

душу, и он сказал…

– Эй, парень, умолкни, – перебил явно оскорбленный Анжело. – Мне такие

разговоры не нравятся. И Лу бы не понравились. И Папаше…

– Нет, Марио, серьезно, – настаивал Томми.

Марио перестал ухмыляться.

– Ладно, если серьезно, я давно решил – еще до того, как начал работать над

тройным сальто – что буду учиться, как Барни Парриш, без лонжи. Решил, что чем

больше раз упаду, тем лучше научусь справляться с падениями без особого

вреда для себя. Мы с Анжело много спорили по этому вопросу.

– Я думал, что он свихнулся, – добавил Анжело. – Но это сработало.

Марио кивнул.

– Я свалился, должно быть, пару тысяч раз. Наверное, мог бы и без сетки упасть и

не убиться, – он постучал по косяку. – Стукну по дереву. Хотя пробовать, конечно, не собираюсь.

Анжело, потянувшись, расстегнул манжету на длинном рукаве рубашки Марио и

закатал его. Тронул красную отметину на локте.

– Но пара таких штук на тебе есть всегда. Когда-нибудь заработаешь инфекцию

и будешь знать. Я уже не говорю, что это жутко больно.

Марио, пожав плечами, потянул рукав обратно.

– Ой-ой-ой! Да ты хуже Люсии! Я их вообще не замечаю. Это Клео нам когда-то

говорила про возможность сломать шею?

– Не Клео, – возразил Анжело, – а Барни Парриш. Он говорил, что каждый, кто

хочет стать воздушным гимнастом, должен философски относиться к

вероятности сломать шею.

– Ну нет, – протянул Марио. – Я человек ограниченный, и у меня насчет ломания

шеи предубеждение. Даже, можно сказать, нетерпимость. Так что я решил, что

лучше бы мне войти в чертовски хорошие… извини, Барб… хорошие отношения с

сеткой. Для того она, в конце концов, и повешена. И это дает результаты.

Спросите Томми. Я учил его летать без лонжи. И он не делал и половины тех

падений, которые обычно встречаются у начинающих.

– Но как ты падаешь и не ранишься? – не отставал Томми.

Марио пожал плечами.

– Так же, как ты. Или любой другой. Инстинкт, наверное. Когда я начинаю третий

оборот, то внутри что-то щелкает – да или нет. Если нет, я даже не пытаюсь

тянуться к Анжело. Обнаруживаю, что уже перевернулся и готов падать.

– Неплохой инстинкт, – заметил Анжело. – Из тебя бы вышел хороший каскадер.

Зимой я много работаю в «Уорлд Филмз». Мог бы и тебя пристроить. Знаю, что

тебе такое не нравится, но это все-таки заработок. К тому же гораздо более

мужская работа, чем это бабское кривляние в балетной школе.

Марио явно разозлился: плечи его напряглись – но сумел выдавить улыбку.

– Нет уж. Это не для меня. Говорю же, у меня предубеждение насчет ломания

шеи… в любых местах, кроме центрального манежа. Все, Анжело, нам пора

готовиться к выступлению.

Ночью Томми долго лежал без сна. Перед глазами продолжали вставать

картинки с генеральной репетиции. Марио, одновременно расслабленный и

собранный, ступающий позади него на мостик. Его собственный первый кач и

неожиданное понимание – за секунду до того, как отпустить перекладину – что

за ним наблюдает аудитория, гораздо более критичная и требовательная, нежели та, с которой предстоит столкнуться в туре.

Напряженный Марио, подающий Анжело сигнал к тройному сальто. Внезапно