У каждого свой путь.Тетралогия
Шрифт:
— Не приближайся, Маринка!
Она наступала молча, сжав в руке маленькую «Осу». Резко махнула рукой, Колька успел отклониться, зато отлетевшая в сторону пола пятнистой куртки лишилась уголка. Горев взял себя в руки, поняв, что будет убит, если и дальше станет отступать. Его глаза вспыхнули сталью и он покрепче сжал тесак. Голова оставалась ясной и холодной: убивать Марину он не станет.
Женщина медленно кружила вокруг. На губах змеилась кривая улыбка. Эта улыбка наполняла его сердце страданием. Если бы мог, Николай вернул бы прошлое в тот миг назад. Оба выбрались на поляну, чтобы иметь простор для маневров. Степанова неожиданно метнула нож и Горев еле успел упасть на землю. По спине пробежал мороз —
Колька перекатился и вскочил, наконец-то поняв, что находится на волоске. Он не знал, сколько еще ножей припрятано у нее в запасе. Теперь они кружили по поляне, пытаясь подловить друг друга на ошибке. Он не сводил глаз с ее рук. В глазах женщины сверкала лютая ненависть. Ахмад содрогнулся. Несмотря на разгромленые лагеря, ненависти к бывшей подружке он не испытывал. Скорее ловил ее для себя.
Марина кинулась на него первой. Ботинок мелькнул перед носом успевшего отклониться мужчины. Он попытался схватить ее за руку, чтоб провести бросок и прижать к земле, но вместо этого взлетел в воздух сам. Степанова дралась яростно и молча, чисто по-мужски. Удары сыпались на Горева один за другим. Он едва успевал обороняться, удивляясь бешеному напору, который не ослабевал уже минут десять. Ударить ее в ответ со всей силы он все же не решился. Старался ставить блоки против ее ударов, чувствуя, как жесткие маленькие кулаки оставляют все новые и новые синяки на теле.
Улучив момент, Ахмад сумел уронить ее на землю вниз лицом. Как Марина не сопротивлялась, он притиснул ее носом к земле, навалившись всем телом сверху. Вывернул руки и держал их одной рукой, заломив суставы вверх. Левую руку сунул ей под куртку и выдернул документы, на долю секунды коснувшись женской груди. От этого прикосновения затрепетало сердце и горячая волна начала туманить мозг. Он замер на несколько секунд. С трудом справился с собой. Забрал фотографии, отшвырнув ее военный билет в сторону. Прошептал в ухо:
— Я ухожу. Драться с тобой всерьез я все равно не стану. Забираю фотки, ты еще нафотографируешь…
Она задыхалась, силясь вырваться из его железных лап, прохрипела:
— Все равно я убью тебя! Ты мой кровник! Запомни, найду и прикончу…
Он тихо сказал ей в ухо:
— Я знаю и попробую не попадаться тебе на глаза.
Легко вскочив на ноги, бросился к деревьям. Он не стал связывать ее и забирать оружие, подумав, что это лес и она может наткнуться на банду. Маринка, словно пружина, вскочила на ноги. Одним прыжком преодолела расстояние до висевшего на сучке автомата и сорвала его с сучка. Коренастая фигура была прекрасно видна и она могла бы срезать старого врага одной очередью, но что-то удержало. Пули просвистели над головой Горева. Он не остановился и не оглянулся, продолжая бежать между деревьями. Через минуту исчез в чащобе. Степанова уронила автомат и упала ничком на землю. Уткнувшись лицом в мох, она разрыдалась.
С другого края поляны начали выбегать спецназовцы. Они не видели схватки, зато слышали автоматную очередь. Сквозь деревья увидев упавшую женщину и решив, что она убита, скопом бросились к ней. Несколько человек кинулись по следу Горева, но вскоре вернулись ни с чем. Бандит ушел под покровом надвигающихся сумерек и вновь начинавшегося дождя.
Женщина рыдала, уткнувшись носом в траву и не понимала, что с ней произошло. Не смотря на то, что Горев старался не бить всерьез, ей тоже досталось: разбитые губы и синяк на скуле, ссадина на лбу и множество синяков на теле и конечностях. Маринка, с мрачным выражением на заплаканном лице, встала. Резким движением стерла слезы рукавом куртки. Подошла к ели. Натянула шапку и бушлат, висевшие на сучке. Исподлобья посмотрела на столпившихся мужиков.
Глухо буркнула:— Одного я все же сцапала. Пошли, заберем снайпера. Думаю, это он стрелял в Монаха…
Допрос очнувшегося боевика дал кое-что интересное: Горев взял снайпера потому, что был уверен — Марину он сам убить не сможет и приказал пристрелить женщину, едва та появится. Желательно до того, как появится сам. Ахмад явно боялся, что увидев Марину, отменит приказ. Николай по-прежнему верил ей и знал, что она рискнет появиться одна. Пока шел допрос, Степанова не один раз почувствовала, как больно сжимается сердце. Пленного увели. Огарев повернулся к мрачной женщине:
— Похоже, он тебя до сих пор любит…
Степанова стукнула по столу кулаком и разревелась, уткнувшись в скрещенные на столешнице руки:
— Самоуверенная дура! Надо было вас послушаться и с отрядом идти…
Полковник подошел и положил руку ей на дрожащее плечо:
— Ладно. Не вини себя. У кого не бывает? Ушел и ушел…
Маринка подняла голову. Виновато посмотрела на офицера заплаканными глазами и вдруг, словно маленькая девочка, обхватила его руками за пояс и разревелась, уткнувшись мужчине в грудь. Сквозь всхлипы выдохнула:
— Я не смогла его убить! Не смогла! Хотя возможность была. Знаю, что он убийца и на моих глазах Амир умер, но даже когда била его, вся душа дрожала! Товарищ полковник, что это такое со мной происходит? Накручивала себя до ярости, твердила, что он кровник и отпустила! Может, хоть вы объясните?
Он погладил ее по волосам ладонью, чувствуя мягкую шелковистость прядей. Прижал светловолосую голову к себе и грустно улыбнулся:
— За все свои бои ты так и не растеряла доброты, не ожесточилась сердцем. Редко кто так может, Марина. Пройти через кровь и остаться в душе чистым. Ты не плачь, девочка. Это к лучшему, что не озлобилась ты, не заматерела в убийствах. И приятеля своего старого ты отпустила потому, что помнишь, как вы в детстве вместе играли. А вот я, к стыду своему, многое растерял и чувства такого, как у тебя, у меня нет. Знаешь, я тебе завидую…
Огарев тяжело вздохнул и замер, продолжая машинально гладить ее по волосам. Влезший внутрь полковник Марков застыл. Начал извиняться:
— Извините, Геннадий Валерьевич… Я попозже… Считайте, что уже забыл…
Огарев резко обернулся, но Маринку так и не отпустил. По-прежнему неловко гладил по голове и спине жесткой ладонью. Удивленно спросил:
— А что это вы забыть собрались?
Командир мотострелков смутился и почесал затылок, остановившись в дверях и не решаясь взглянуть на пару у стола:
— Я помешал… Понимаю…
— Ни хрена ты не понимаешь! — Как отрезав, сказал разозленный Огарев. — Сядь! Не хер дурью страдать! Девчонка наша расстроилась, что не смогла приятеля детства прикончить, а я вот…
Спецназовец махнул рукой, другой еще крепче обнял прижавшуюся всхлипывающую Маринку. Погладил по плечу:
— Будет слезы-то лить! Будет! Не убила и молодец! Не ты должна это сделать, не ты. Иначе никогда себя простить в душе не сможешь. Я пожил побольше, чем ты и знаю, что говорю. Страшное это дело, бывшего друга шлепнуть! Давай-ка выпьем, за мужа твоего погибшего, да помянем друзей наших…
Выразительно поглядел через стол на Маркова. Тот не понимал. Тогда Огарев открыто моргнул в сторону тумбочки:
— Ну-ка, Анатолий Павлович, доставайте водку из тумбочки, да закусь. Хлопнем по сто грамм. У Марины в этот день в Афгане муж погиб…
Марков торопливо кинулся к тумбочке. В считанные секунды собрал документы на столе в сторону. Расстелил газету и выставил початую бутылку водки и пару банок тушенки. Поставил три кружки и быстрехонько разлил водку. Огарев отпустил женщину, напоследок еще раз проведя ладонью по мягким волосам. С усмешкой сказал: