Услады Божьей ради

В жизни всегда есть место противоречиям, и Ален, так стремившийся освободиться от всего, что было священно в наших глазах, умудрился сотворить некое новое священное. С группой юношей и девушек, в большинстве своем очень молодых, он стал организовывать тайные сборища — нечто среднее между сатанинской мессой и тренировочным лагерем, — черпавшие свое вдохновение в учении Гурджиева и Жоржа Батая, в индуистской религии и в откровенном национал-социализме, причем вся эта смесь подавалась под соусом Ленина, Ницше и дядюшки Донасьена. Ален называл это опытом обращения с духовными бомбами. После событий, о которых я коротко расскажу, полиция и пресса занялись этими темноватыми делами. Атмосфера таинственности, страх и сумбурность всей этой истории так и не позволили им разобраться в ней до конца. Собрания обычно проходили где-нибудь в амбаре или в подвале, но чаще всего под открытым небом, посередине поляны, где распинали на кресте летучую мышь или сову. Сначала участники некоторое время обменивались ударами розг, потом занимались любовью и, чтобы поупражняться в уличных боях, стреляли из настоящего оружия боевыми патронами по мишеням с изображением фигур, одетых в американские куртки. Ален читал вслух какой-нибудь текст маркиза де Сада или что-нибудь, относящееся к дзен-буддизму, иногда речь Троцкого или Геббельса, страницу из Евангелия, из Лотреамона или из Жарри. После этого приступали к совместному застолью, называвшемуся «Тайной вечерей» или причастием, которое сводилось в основном к обмену наркотиками: от гашиша, вызывавшего смех, и до героина или ЛСД. Роль Алена мне до сих пор представлялась довольно загадочной: для одних он был вожаком, для других — мечтателем, над которым скорее подсмеивались. Неясно было также, какая связь существовала между этой группой и организацией «Народная услада»: то они как бы полностью сливались друг с другом, то между ними обнаруживались какие-то различия. Иногда же они вообще растворялись в воздухе, и тогда в глазах следователей и журналистов они выглядели выдумками и плодом коллективной фантазии. Однако какие-то следы оставались: распятые совы, неизлечимые наркоманы, в бреду звавшие Алена, листовки, так меня поразившие, драма, о которой я расскажу дальше, и исчезновение моего племянника.

Газеты того времени — это происходило в 1970 году — довольно много писали о приключениях некой шестнадцатилетней девочки, фамилию которой разглашать было запрещено законом. Ее звали Жизель Д., и ей тоже суждено было сыграть странную и зловещую роль в истории нашей семьи. После той ночной беседы с Аленом, так меня изумившей, я долго не знал, как поступить. Как истинный реакционер и сторонник репрессивных мер, я хотел поначалу, чтобы избежать трагедии, пойти и предупредить полицию. Но я обещал хранить тайну. К тому же Ален был моим племянником, и я перенес на него любовь и даже преклонение, которые я всегда испытывал к его отцу. Да и что мог я сказать конкретно комиссару полиции, если бы пошел к нему? Что племянник рассказывал мне… что он читает плохие книжки… что у него странные идеи и что он вынашивает опасные планы?.. Надо мной бы просто посмеялись. И я ничего никому не стал говорить. Все последующие месяцы я редко видел Алена, его высокую фигуру близорукого бродяги с барскими замашками. Я волновался и боялся за него подобно инспектору Ганимару, ожидающему очередной выходки Арсена Люпена, или доктору Ватсону, потерявшему след Шерлока Холмса, странным образом превратившегося в профессора Мориарти. Когда однажды утром мне позвонил инспектор полиции, изъявивший желание поговорить со мной, как он выразился, «по делу, касающемуся вашей семьи», я испытал смешанное чувство тревоги и почти облегчения: ну вот, Алена схватили, и им уже о нем что-то известно. Оказалось, что нет, что им было известно очень мало. Через некоторое время позвонил в свою очередь Клод. Имя Алена упоминалось среди ряда других, и, поскольку он был неуловим, на всякий случай полиция хотела получить какую-нибудь информацию от его родных. Клода вызвали в полицию, и он попросил меня ему помочь.

Произошла ужасная история. В песчаных ландах недалеко от реки Сарта, примерно в сорока километрах от Плесси-ле-Водрёя, обнаружили тело Жизели Д. У нее были выколоты оба глаза. Она была еще жива, и ее смогли допросить. Она уверяла, что сама себе выколола глаза раскаленной на огне железкой. Зачем? Чтобы наказать себя. Наказать себя за что? Объяснение было весьма путаным. Упоминались наркотики, кровосмешение, чувствовалась почти мистическая экзальтация, ужас от содеянной ужасной ошибки. У следователей были сомнения: они не верили, что шестнадцатилетняя девчонка смогла выколоть себе глаза заточенной железкой? Их мнение склонялось к суждению, что это ее так за что-то наказали. Но кто был исполнитель — неясно. Девушка постепенно выходила из состояния комы. Она говорила о своем брате, чьей любовницей она, похоже, была, об Алене, в которого она, кажется, была влюблена, еще о пяти-шести юношах и девушках, которые в довольно пустынной местности, буквально в двух шагах от прелестного, типично французского пейзажа, такого спокойного и прекрасного, воспетого столькими поэтами, предавались развлечениям, приведшим в ужас даже полицейских, привыкших к классическим сценариям тривиального шантажа, заканчивающегося тремя пулями в живот.

В той местности пропали два малолетних ребенка. Тел их не нашли, и полицейские заподозрили, что детей для совершения каких-то загадочных таинств похитила эта же группа. Девушка не хотела или не могла ничего сказать. Она кричала благим матом и каталась в приступах, которые несколько веков тому назад сочли бы за явные признаки одержимости. Врачи потребовали прекратить допросы. Так что картина, как ее пытались восстановить следователи, оставалась довольно неясной. Обвинения в адрес Алена были тяжкими, но неопределенными. Речь могла идти о втягивании малолетних в развратные действия, о кровосмешении, о похищении, может быть, об убийстве и о насилии со смертельным исходом. А главное, можно было говорить о какой-то чрезвычайно неясной атмосфере подчинения ума и тела, извращения и мистики, черной магии с примесью наркотиков, с применением автоматов и, в конечном счете, с признаками одержимости. Впору было подумать о вмешательстве нечистой силы. Дьявол в этой истории предстал в облике современного молодого человека, использующего модную современную лексику и прибегающего к ритуалам, пришедшим из глубины веков.

Полиция, естественно, произвела обыск у девушки и у ее родителей. Они жили в комфортабельной, почти роскошной квартире возле улицы Помп, между улицей Латур и улицей Деборд-Вальмор. Семейные секреты стали достоянием газет. У отца были любовницы, у матери — подружки. Одна из них спала с отцом и покушалась на дочку. Все это было ужасно банально, и вы, надеюсь, не ждете, что я буду излагать здесь подробности, просочившиеся в прессу. Эрик, брат Жизели, был довольно странным типом. Я видел его раза два или три. Он охотно выдавал себя за лучшего друга Алена, хотя его взглядов он не разделял. Я готов поклясться, что они друг друга скорее ненавидели. Эрик коллекционировал каски вермахта и ремни эсэсовцев, любил прогуливаться в длинных плащах невероятных цветов, афишировал суровую сдержанность, обнаруживал любовь к деньгам и празднествам, любовь к изысканной эзотерической и надменной поэзии и под наигранной мужественностью скрывал явную склонность к гомосексуализму.

Жизель вела дневник. Полиция забрала его. Это была большая черная тетрадь в обложке из искусственной кожи, куда она на протяжении трех или четырех лет записывала свои мысли о том, что ей было дорого. Этот девичий дневник, лишенный каких-либо литературных достоинств, тут же приобрел ценность, выражавшуюся в астрономических цифрах, хотя еще накануне ни один издатель не дал бы за него и сантима. Директора издательств, владельцы крупных газет, всякого рода спекулянты сцепились в жестокой схватке, чтобы заполучить дневник. Черная тетрадь в принципе была опечатана. Однако в результате различных темных махинаций и в обход закона, нарушенного уже в который раз, Эрик снял фотокопию, и большой иллюстрированный журнал за огромные деньги и с крикливой рекламой издал обширные выдержки из дневника. Они имели шумный успех. Это была душераздирающая смесь рассуждений едва вышедшей из детского возраста девушки и наивной чертовщины. В дневнике говорилось, естественно, о ее брате, о родителях, о ее друзьях и об Алене. В опубликованном варианте все фамилии были изменены. Но имена сохранились. Мне было нетрудно узнать их обладателей. В этих заметках, мало что говоривших широкому читателю, я с изумлением обнаружил следы нашей семьи, совершенно неожиданные в еженедельнике, специализировавшемся на сенсационных новостях: «Ален. Услады Божьей ради». (Эта формула, как указывалось в журнале, была подчеркнута красными чернилами.) «Услада Божья. Я больше не верю в Бога, но мысль о его усладе меня волнует. Ален мне говорит о народе. Я предпочитаю Бога, нашего Бога, отсутствие Бога». Дальше следовали рассуждения о битлах и о «Черных пантерах».

И вновь мне подумалось, что наша семья подошла к своему финалу: она совершила полный оборот по своей орбите. Упоминание о ней можно найти в средневековых хрониках Жуэнвиля и Виллардуэна, в «Надгробных речах» Боссюэ, в «Мемуарах» Сен-Симона и Шатобриана, в письмах Марселя Пруста. И вот теперь наша фамилия мелькала в бульварном журнале в рубрике скандалов. Но можно ли было сказать, что это все еще наша семья? Претерпевшая серию изменений, ставшая совершенно иной, она превратилась в собственную тень, неузнаваемую и, тем не менее, идентичную самой себе, как негатив по отношению к фотографии. Она превратилась в собственное отрицание. Через две-три недели Жизель Д. добралась кое-как до окна и выбросилась из него. И во второй раз тоже ей не удалось избежать своей судьбы. Умерла она не сразу, а на четвертый день, после жестоких мучений. Мало знал я мужчин и женщин, к кому судьба была бы столь жестока.

Был выписан ордер на арест Эрика и Алена. Но они в тот же вечер пересекли границу. Их видели — но были ли то они? — в Македонии, в Ираке, в Афганистане. Один кинодеятель уверял, что встречал их в Непале. Мне это показалось вполне вероятным. А шесть или восемь месяцев тому назад в больнице в Нумеа от сыпного тифа умер какой-то юноша. Он жил под чужой фамилией, и в его документах обнаружили грубые подчистки. Вскоре удалось установить его подлинную личность. Это был Эрик. Два или три года назад такая новость стала бы сенсацией, а на этот раз только местная газетенка откликнулась на нее заметкой в несколько строк. Парижские газеты и еженедельники, когда-то дравшиеся из-за фотографий Эрика и его сестры, равно как и иллюстрированный журнал, опубликовавший отрывки из черной тетради, на этот раз ни словом не обмолвились. Кажется, в тот момент проходили выборы или же какой-то новый скандал вытеснил собой все старые. А может быть, в ту пору проходил Салон автомобилей или «Тур де Франс», которым в прошлом, когда наш закат был еще великолепен, так увлекался мой дед. Кажется, победителем тогда был Эдди Меркс, а может быть, Луис Оканья. Однако после ухода из жизни тети Габриэль и дедушки у нас в семье — от которой, впрочем, остался теперь только я один — велогонками никто уже не интересуется. Порой я задумываюсь, не состарился ли и «Тур де Франс» после стольких лет славы и триумфа, совсем как наша семья.

Время от времени я еще получаю от Алена открытки. Он жив. Послания его всегда очень короткие. Всегда без подписи. Но я узнаю его почерк и знаю, что они приходят от него. Почтальон приносит их мне по одной или сразу несколько из разных точек земного шара: из Манауса или Кигали, из Шкодера или Кобе, из Нового Орлеана или из пустынь Йемена. Я подозреваю, что племянник играет со мной, хочет, чтобы я поверил в легенду о его вездесущности. Он изображает из себя демона зла. Не происходит ни одной катастрофы вроде пожара в театре или крушения железнодорожного поезда, вроде массового убийства в Калифорнии или падения самолета, чтобы я не получил загадочного и вместе с тем прозрачного послания. Можно подумать, что его разрушительная деятельность продолжается по всему свету. Разумеется, это все случайность или совпадение не связанных между собой происшествий, но он в своем безумии и вопреки очевидности каждый раз считает себя центром и повелителем событий. Не знаю, так ли уж он неправ, но, полагая, что на протяжении веков наше семейство и все его пэры правили и угнетали других, он, в конце концов, не только соединил свою судьбу с судьбой всех тех, кто восстает против такого порядка, но и со всем, что гибнет от руки человека или что разрушается в природе. Я вполне могу себе представить его в роли Видока повстанцев, в роли ультрасовременного Робина Гуда, в роли Аркадина из фильма Орсона Уэллса или в роли кошмарного Вотрена, вождя революционной мафии во всемирном масштабе, в роли некоего Че Гевары услады народной ради, в своем безумии отождествляющего себя с огнем и тайфунами мрачного бога возмездия и обезумевшего правосудия.

Вот до чего мы дошли через двадцать лет после ухода из Плесси-ле-Водрёя. За семьдесят прошедших лет вокруг меня все поумирало, все переменилось, все возродилось в каком-то ином обличии, и, да простят меня молодые, я плохо понимаю этот мир, который скоро покину. Из этой многочисленной семьи, которую я попытался вам представить, не выказывая к ней унизительного презрения, но и не вознося ее до небес, в моем поколении остались лишь моя сестра, волей истории ставшая американкой, да ваш покорный слуга, пишущий эти воспоминания.

Все остальные почили в бозе. Немногим более года назад скончался от горя Клод. Как пишут на наших надгробиях, он вернулся в лоно веры своих предков. Он опять стал верующим, причем горячо верующим, что я могу подтвердить, но была в этой горячности какая-то усталость, отчего на него было больно смотреть. Когда он говорил мне: «Существует только Христос», — мне кажется, это был уже не крик победы молодого энтузиазма. Скорее это звучало как признание в бессилии людей, мечтающих о счастье.

Сравнительно недавно произошло событие, очень поразившее моего кузена. У нас были родственники в Чехии, судьба которых, по удивительному стечению обстоятельств, оказалась очень схожей с нашей судьбой. В традиционно ультраконсервативной семье два самых молодых ее представителя, участвовавших в антигитлеровском Сопротивлении, увлеклись затем левыми и даже ультралевыми идеями. Переворот в Праге вскоре после войны, затем события в Будапеште поколебали их убеждения, но не заставили совсем свернуть с избранного пути. Однако они стали страстными борцами за победу весны в их стране, участвовали в составлении знаменитой декларации из двух тысяч слов, и младший из них, Ян, был в 1969 году приговорен к смертной казни. А старший, Павел, был арестован через год или через два. Мы с Клодом хорошо его знали. Он исповедовал строжайший атеизм и испытывал такое отвращение к Церкви и ее обрядам, что для всех нас и даже для Клода это было неисчерпаемой темой для шуток. После его ареста нам удалось несколько раз получать информацию о нем. К нашему удивлению, все в этой информации говорило о нем как об активном христианине.