Услады Божьей ради

В нем жила добросовестность, отсталая добросовестность, повернутая в прошлое. Этого было мало. История учит, что добросовестности недостаточно, чтобы занять место, которое обеспечивают хитрость, амбициозность, предвидение, ум и гениальность. Филипп предавался иллюзиям о франко-мусульманском братстве. В Италии и в Германии он сражался в составе алжирских частей, где его уважали и где он имел много друзей. Я никогда не поверю, что он был причастен к убийствам или пыткам. Он старался, по его выражению, объединять людей доброй воли и возбуждать их энергию, не занимая никакой официальной должности, он принадлежал к числу тех, кто целыми днями крутился вокруг баров «Алетти» и «Сен-Жорж» и в странной, многократно описанной обстановке, связанной с тайными делами и национальной безопасностью, плел интриги и готовил перевороты. Однако по мере того, как проходили дни, недели, месяцы, Филипп вынужден был признать, что намерения генерала не соответствовали тому, чего он от него ожидал. Потеря Плесси-ле-Водрёя стала для Филиппа ужасным ударом. А осознание сути алжирской политики генерала явилось еще одним, может быть, гораздо более сильным. Мир вокруг Филиппа все больше и больше умирал, а история не переставала его предавать.

Вот при таких обстоятельствах я встретил Филиппа в Риме на вечере у Анны-Марии. Нервы его были на пределе. Все ему причиняло боль. В том числе и Анна-Мария. Его былые похождения ее забавляли, и она охотно делилась с дядюшкой Филиппом новостями о своих любовных победах. Это приводило его в отчаяние. А в истории с ливанцем это было ему просто невыносимо. Ливанец, образ жизни и репутация Анны-Марии, не выходящая из головы утрата Плесси-ле-Водрёя, распад семьи, наконец, непонятная роль генерала в агонии французского Алжира — все говорило Филиппу, с каждым днем все более настоятельно, что мир, который был ему дорог, уходит в прошлое. Любовник Анны-Марии быстро понял ситуацию и пустил в ход свои козыри. Он наносил удары по самым чувствительным местам, ставил Филиппа в положение, когда тот противоречил и самому себе, и генералу. Зрелище было просто ужасным. Спор принимал форму необычного и трагически неравного боя. Весь в поту, с блуждающим взглядом и трясущимися руками, Филипп опорожнял один за другим бокалы, которые ему подносили. Два или три раза я попытался вмешаться, успокоить его и увести из зала. Но он не мог уйти. Его притягивало, гипнотизировало то, что было ему ненавистно. Тонкость рассуждений, ирония, отказ от прошлого, игра идей, ожидающих всего от будущего, поведение Анны-Марии, выступавшей против него. Окруженный юными датскими киноактрисами и римскими князьями, ливанец с улыбкой наблюдал за крушением своего противника. Он позволял себе роскошь восхищаться де Голлем, видеть в нем инструмент исторического процесса. И тем самым застигал врасплох растерявшегося деголлевца. При этом он наносил малозаметные удары, обнимая за шею Анну-Марию, добивая дядюшку проявлениями нежности по отношению к племяннице, громко смеясь, радуясь жизни и сокращая жизнь Филиппу. Над Римом вставал рассвет, когда мы с Филиппом оказались на площади Венеции, где когда-то, много лет тому назад, мы с Клодом присутствовали при рождении фашизма. Мой кузен качался, пьяный, усталый, униженный, отчаявшийся. Из его уст вырывались бессвязные слова, в которых слышался бессильный гнев. Он плакал. Я его поддерживал. Он упрекал меня за то, что я не помог ему в борьбе с коалицией актрис, вырождающейся аристократии и революционного капитализма. Я пытался его утешить, говорил короткими фразами, делал вид, что мне смешно. Но он был смертельно ранен. Он повторял: «А де Голль!.. А де Голль!..» Я понимал, что в имя этого человека, которому он так долго был предан, он вкладывал все свои не осуществившиеся чаяния, ужасную усталость и горечь от того, что ему уже не удается поймать свое будущее. С этим нельзя было ничего поделать. Он был слишком стар, причем не по возрасту, а из-за истории. Мы двигались мелкими шажками, он опирался на меня, мы то и дело останавливались отдохнуть, поплакать, пару раз его вырвало. Сцена из комедии. Но мне было не до смеха. В тот вечер в Риме Филипп, можно сказать, умер. Его отравили слова. Задушили мысли, которые он уже не мог контролировать. Расстреляла история.

Я не был особенно удивлен, узнав, примерно через полгода, о смерти сначала Филиппа, а через несколько недель — и Анны-Марии. Моего двоюродного брата нашли в городе Алжире, в одном из тупиков, с пулей в голове и лежавшим рядом с ним револьвером. Я был уверен только в одном: он хотел умереть. Что же до деталей… Одна за другой выдвигались самые противоречивые версии: самоубийство, расправа бойцов Фронта национального освобождения, месть оасовцев, не простивших Филиппу его контактов с деголлевцами, убийство секретными службами голлистов, считавших, что он зашел слишком далеко в своих контактах с ОАС… У всех были основания желать его смерти, причем у него самого, быть может, даже больше, чем у других. На эту тему много писали. В Париже мне нанесли визит два молодых итальянца, друзья Джорджо Альмиранте, более или менее замешанные в деятельности неофашистов. По иронии судьбы их ко мне прислал один политик крайне правого толка, сын человека, о котором вы наверняка забыли: учителя, социалиста из Плесси-ле-Водрёя, которому дедушка однажды накануне войны демонстративно пожал руку. Они заверили меня, что ливанский любовник моей племянницы имел тесные связи с руководителями Фронта национального освобождения и показал на Филиппа как на человека, настроенного против независимости Алжира. Они предложили передать мне за довольно крупную сумму фотокопии документов и неопровержимые доказательства. Однако примерно в то же самое время наш семейный нотариус передал мне письмо, оставленное ему самим Филиппом. Оно было написано в резких выражениях по отношению к некоторым нашим соотечественникам и вовсе не соответствовало разоблачениям итальянских визитеров. Наконец, несколько свидетельств родных и друзей не оставляли сомнений в тяжелой депрессии, в которой находился Филипп в последнее время. Мы с Пьером полетели в Алжир. Пробыв там больше недели, мы ничего конкретного не узнали. В самолете на обратном пути Пьер сказал мне, что самым грустным в этой смерти было то, что Филипп всегда мечтал умереть за Францию. Странная мысль, в которой было мало смысла. Вот он умер. Но за что? Имели ли мы право написать на его могиле те избитые слова, которые были начертаны на могилах его брата, моего отца, стольких дядюшек и двоюродных дедушек, слова, которые он так хотел бы видеть: «Пал на поле чести» или «Умер за Францию»? Умирали ли еще на поле чести в эпоху Дьенбьенфу, в эпоху битвы за Алжир, во времена ОАС, а потом — во время войны во Вьетнаме, когда во Франции юноши ложились на рельсы, чтобы помешать поездам доставлять боеприпасы сражающимся? Мы все жили в прошлом. Филипп унаследовал от прошлого то, что устарело безвозвратно в нашем мире механизации: воинский дух, рыцарскую позу, средневековый миф о героизме, любовь к дисциплине и субординации, все, что нынче оказалось не только забытым, но и попранным, вызывающим лишь презрение и даже ненависть. «Знаешь, — сказал Пьер, — лучше будет сказать, что он решил умереть вместе с Плесси-ле-Водрёем». Да, так было лучше. И пожалуй, вернее. И потом, не было никакой нужды в нашем разваливающемся мире вдаваться в детали.

Ливанец вскоре бросил Анну-Марию. Этот человек, которого я почти не знал и чье имя в точности даже не запомнил, в конце концов сыграл свою роль в истории семьи. Филипп умер. Анна-Мария стала наркоманкой, и ее срочно положили в больницу в Нью-Йорке. Помните, как процветающая актриса когда-то пересекла Атлантику, чтобы присутствовать при кончине двоюродного брата? Я же не зря говорил вам, что у нас было сильно развито чувство семьи, не правда ли? На этот раз я полетел в обратном направлении, чтобы присутствовать при кончине племянницы. Ведь все те, кто имел счастье знать ее, в том числе и ее дяди, были когда-то в нее влюблены. Она тогда еще не умерла. Пока еще не умерла. Но, войдя в палату одной из самых дорогих больниц Нью-Йорка, я испытал удар в самое сердце: передо мной лежала старуха. Если бы ее увидели такой люди более молодого поколения, они бы не поверили, что она была больше чем красивой, просто волшебно прекрасной, что ей принадлежали сердца соседей по имению, немецких офицеров, партизан и наездников, итальянских актеров и греческих судовладельцев. Неразумные, вы не знаете того, что узнал я ценой прожитой жизни: в мире есть только одна сила, и имя ей — время. О, скольких людей и вещей оно добило вокруг меня: стариков и детей, каменных зданий и идей, нравов, воспоминаний и богов. Мало сказать, что время правит миром: мир это и есть время. Есть время наслаждений и время страданий, время молодости, не задумывающейся о времени и полагающей, что оно бесконечно, время дождя и солнца, время грозы и кристально чистой воды у греческих островов, время катастроф и любви, время запоминания и время забвения. Все, что проходит перед глазами сменяющихся поколений, — это всего лишь время. Оно воплощалось в музеях, в церквях, в кладбищах, в домах, строящихся и разрушающихся, в путешествиях, в деньгах обращающихся и накопляющихся, чтобы вновь пуститься в оборот, а потом растаять и исчезнуть. В пошатнувшемся здоровье, в облаках, разбегающихся или скапливающихся, в земле и деревьях, в чувствах и амбициях, в произведениях искусства и в войне, в страстях и в истории. Оно воплотилось в Плесси-ле-Водрёе и в каждом из нас. И дедушка умер, и отец мой погиб, и дядя Поль и тетя Габриэль тоже умерли, и Жак, и Юбер, и Филипп тоже. И Анна-Мария уже не была прекрасна.

Перед кроватью, где лежала Анна-Мария в нью-йоркской клинике, я понял, что было самым глубоким в моей распадающейся семье: она боролась со смертью, боролась со временем и искала в истории и в воспоминаниях, передающихся из поколения в поколение, от одного смертного к другому, нечто более сильное и прочное, чем индивид. Мы вступили в век триумфа индивидуумов. И это прекрасное, великое дело. Свобода, счастье, удовольствия этого мира были нам мало известны. А теперь познать их могли многие. Я не осуждал тех, кто наслаждался всем этим и смеялся над нами. Я бы, если бы не родился в лоне нашей семьи, возможно, тоже не любил бы ее. Но я родился в этой семье. И я от нее не отказывался. И я восхищался ее усилиями, направленными на то, чтобы сохраниться и длиться дальше. У кровати Анны-Марии я вновь испытал это душераздирающее чувство: один мир разрушался, а другой нарождался. Анна-Мария, как и Клод, но иным способом, служила связующим звеном между двумя мирами. Больше чем кто-либо из нас она вкусила радостей нового мира. И вот теперь ей суждено было узнать, как эти радости оплачиваются: первой в нашем роду, несмотря на победы и славу, она боялась умереть в одиночестве.

Ни у Анны-Марии, ни у меня не было детей. У Филиппа — тоже. Юбер тоже умер, не дожив до возраста, когда можно стать отцом. На древе рода нашего появлялось все больше сухих сучьев. Это не самое страшное: всегда были ветви, не имеющие продолжений, зато у Пьера, Клода и Жака были сыновья и дочери. Самое страшное было в том, что даже при наличии сыновей и дочерей семья была все же обречена. И не только наша, все другие семьи тоже, — сама по себе семья, ее форма, идея семьи были обречены. А вместе с семьей — что это: следствие или причина? — история, прошлое, память, традиция, тяга к незыблемости, настрой на вечность тоже получили смертельную рану.

Нас в Плесси-ле-Водрёе, между Жюлем и дедушкой, было не так уж много. Хотя были там и пруд, и лес, но сцена была небольшой, а публика немногочисленной. Но люди присутствовали и при нашем рождении, и у нашего смертного одра. Король умер только один раз. В 1793 году. А до того, на протяжении многих веков, до рокового жеста палача Сансона и рокота барабанов 21 января, король никогда не умирал. Мы тоже не умирали, мы засыпали среди своих, в лоне Римско-католической церкви, в мире Господнем. И гений семьи, без которого мы были ничем, позволял нам жить и дальше, благодаря фамилии и памяти о нас в последующих поколениях.

А вот у Анны-Марии кончина была неспокойная. И семья наша не была с ней: она оказалась слишком далеко, а у всех были свои дела. Она сильно страдала. Покинув старенький провинциальный театр Плесси-ле-Водрёя, Анна-Мария услышала аплодисменты миллионов людей, миллионы сердец бились с ней в унисон, а в нью-йоркской больнице она оказалась совсем одна. Клиника была, возможно, самой дорогой. Но она в ней была совсем одна. Она очень обрадовалась моему приезду. Протянула мне свои знаменитые руки, иссохшие за несколько месяцев, и прошептала на выдохе, что хочет умереть в Сан-Франциско — она произнесла «Фриско», как в плохих романах, — или в Лос-Анджелесе, или в Санта-Барбаре, где у Мишеля с Анной был дом. Она плакала — и она тоже. Ей хотелось еще солнца, шампанского, шума, аплодисментов. Думаю, ей нравилась такая жизнь, и она получила от нее все. А это уже немало. Но расставаться с жизнью ей не хотелось. Выйдя из ее палаты, я встретился с врачом и двумя санитарками. Они восхищались Анной-Марией. И были очень огорчены ее состоянием. Я спросил, возможно ли выздоровление. Они сказали, что сомневаются. И, похоже, они не считали, что этого следует желать. Я сказал, что она хочет уехать в Калифорнию. Они нашли идею удачной. Я вышел на улицу, где шел проливной дождь. На душе у меня было тяжело.

Анна-Мария протянула еще довольно долго. Даже вышла из клиники. И ей даже предложили роль в одном второразрядном фильме. Правда, роль выжившей из ума старухи. Она сомневалась, соглашаться ли, но проблема разрешилась сама собой: она скончалась от сердечного приступа во время раута на вилле Фрэнка Синатры в Голливуде. Окружающие сначала даже не знали, что делать с телом среди шампанского и икры. В конце концов, перевезли ее, уже бездыханную, в ее спальню в Беверли-Хиллз. Поклониться праху пришли пять-шесть человек, в том числе Мишель и Анна. Похоронили ее в Калифорнии под своим звучным псевдонимом, так что наша фамилия на ее могиле не запечатлена.

В том году, 1 ноября, в день поминовения усопших, на кладбище в Русете, куда были перенесены останки дедушки и Филиппа, встретились несколько человек. Отслужили молебен за упокой души умерших членов семьи и поименно, как выразился настоятель, моего деда, тети Габриэль, Юбера, Филиппа и Анны-Марии. Из тех, кого мы знали, многих уже не осталось в живых. Дядя Поль, Урсула, мой двоюродный брат Жак уже как бы отошли в предысторию. У Вероники родился мальчик, тот самый, о котором она сообщила его прадеду в день нашего отъезда из Плесси-ле-Водрёя. Она назвала его Полем, в честь отца Жака. А 2 ноября мальчику исполнилось десять или даже, скорее, одиннадцать лет. Ему мало что говорят кризис 1929 года, смелые начинания на улице Варенн и даже смерть Жака, его деда. Как это было уже далеко! Даже сын Клода и Натали, которому на три года больше, с трудом разбирается среди всех этих имен людей, которых он не видел в лицо. В свое время дедушка часто перечислял нам имена двух своих бабушек, четырех прабабушек, восьми… и так далее, до седьмого и восьмого колена. Между двумя пасьянсами и двумя визитами г-на Машавуана или настоятеля Мушу это было одно из любимых его развлечений тех мрачных и славных дней в Плесси-ле-Водрёе. Маленький Поль и его ровесник Ален, сын Клода, — между ними есть некая генеалогическая тонкость, которую дедушка с удовольствием называл расхождением поколений, — с трудом вспоминают имя Урсулы фон Витгенштейн-цу-Витгенштейн, их тетку или двоюродную бабку, равно как и имя бабушки или прабабушки Габриэль Реми-Мишо. В их оправдание надо признать, что подноготная истории вообще всем дается с каждым днем все труднее. Семья несет потери не только из-за кончины людей. Уже мало что осталось от двойного брака, имевшего место в Плесси-ле-Водрёе: Жан-Клод уже развелся, а Вероника вот-вот разведется. У меня такое впечатление, что и тот, и другая довольно скоро вступят во второй брак. Развод стал одной из составляющих общественной жизни, какими в прошлом были, скажем, псовые охоты или визиты кузин из провинции. Так что генеалогическое древо будет все больше усложняться с ветвями, сходящими на нет, и взаимозаменяющимися ответвлениями. На церковной паперти я с удивлением услышал, как Клод говорит мне на ухо, что во времена дедушки в Плесси-ле-Водрёе мы никогда бы не увидели ничего подобного. Я с удивлением посмотрел на него: революционер, почти коммунист, тоже постепенно превратился в старика-консерватора. Время, летящее надо всеми, переворачивает даже перевороты и разрушает даже разрушенное. Все сдвигается, даже само движение. И из-за этого в этом волнующемся и вместе с тем неподвижном мире все и всегда, в конце концов, преобразуется, и ничто никогда не меняется.

Все проходит, все умирает. Одна только вещь остается неподвластной времени — только сама смерть никогда не умирает. Этим, наверное, и объясняется связь между смертью и вечностью. В начале июля 1963 года Жан-Клод и Бернар, двоюродные братья, всегда сохранявшие дружеские отношения, решили совершить путешествие по морю, от Сен-Тропе до Сардинии, а может, и до Сицилии. Услада Божья решила иначе: оба разбились насмерть в автомашине на отрезке пути между Монтаржи и Невером, на довольно опасном участке национального шоссе № 7, где до этого произошло уже более десятка несчастных случаев. Эта часть дороги еще не была оборудована как автодорога. С кузенами ехала девушка, ожидавшая ребенка, новая невеста Жан-Клода. Ее доставили еще живой в Бриар, где она и умерла в больнице через три дня. Год спустя Пьер умер от скоротечного рака. Его единственный сын Жан-Клод умер, два сына Жака, Бернар и Юбер, — тоже. У Филиппа детей не было. Клод, последний из братьев старшей ветви, последний из клана Реми-Мишо, стал, в свою очередь, главой семьи: король умер, да здравствует король. Но из всех этих печальных событий, столь жестоких по отношению к индивидам, ничто уже не имело большого значения для судеб семьи. Давно уже не существовало короля, не было главы семьи, да и самой семьи не было.