В те времена

Колдунья

В белой вьюге, в белой зыби, в белой мгле Над распятьями сопящих городов Ты, безумная, летала на метле, Зябко ежась от январских холодов. Пах сочельник апельсином и треской, Ветер вялил новогодние шары… И, подвластны твоей силе колдовской, Гибли души и кручинились миры. Так ты узила глаза свои, ярясь, Что любой, к кому сходила благодать, Был готов за эту ведьминскую связь Без оглядки душу дьяволу отдать. На погостах веселилось воронье… Ну, а я из предрассудков и рубах Выбегал, чтобы почувствовать твое Изумленное дыханье на губах. Чтоб в твоем во всесжигающем огне Сгинуть вовсе — неразумно и легко. Чтобы ты поминки правила по мне, Жгла как свечи темный воск материков! Чтобы кожей, языком, ребром крутым На чужой уже, на призрачной земле Вспоминать, как на метле летала ты В белой вьюге, в белой зыби, в белой мгле!

Гамаюн

Рвется нить золотого шитья, — Затянулась богов перебранка… Вещим птицам не стало житья — Их охотники бьют, как подранков. Вот они уже падают ниц. Был их век тороплив и недолог: Вместо звонкого пения птиц Доверительный шепот двустволок. Припев: Как будто звуки яд вкусили. Неслышно звуки сыпятся со струн. За них ветра по всей России Поют о вещей птице Гамаюн. Ну кто из нас печаль осилит? И только ветер, вечно юн, Поет один за всю Россию О вещей птице — птице Гамаюн. Тешил души терновым венцом. И в клетушках своих полутемных Слышен голос ее с хрипотцой, — Беспощадный, надрывный, бездомный. Ты отчаянье не проворонь, — Захлебнись от вселенской печали. Не летят, не летят на огонь Больше вещие птицы ночами. Припев. Все вернется, поди, на круги… Но сегодня смешно и досадно Видеть мне, как былые враги Распевают псалмы о Кассандре… Затянулась ледком полынья, Кровь из горла пробитого хлещет. Вещим птицам не стало житья, — Воронье прорицает зловеще. Припев: Как будто звуки яд вкусили. Неслышно звуки сыпятся со струн. За них ветра по всей России Поют о вещей птице Гамаюн. Дожди планету оросили, И спасу нет от новых лун… Одни ветра на всю Россию Поют о вещей птице Гамаюн.

1980 г.

«Ах, о чём, о чём таком…»

* * *

Ах, о чём, о чём таком Говоришь так горячо ты? Кровью ведь, не языком Мне сводить с судьбою счёты. Время — знахарь, а не врач, Вышибает клинья клином… То ли смейся, то ли плачь, — Вот и жизни половина. Свист корсар на каравелле, Чёрный флаг чернее сажи. Френсис Дрейк добычу делит — Он победой новой горд. Ну, а я-то, — вот досада! — И не бредил абордажем. Ну, а я-то, — вот досада! — И не мчался к мысу Горн… Правда, было и во мне Роковое это Нечто, И в свободном табуне Мне хотелось мчаться в вечность… Но строка не по летам По ночам в силки ловила. Только-только полетал — Вот и жизни половина. Там один у Чёрной речки Грудью на свинец нарвался, А другой в арбатской спешке Мысли пулей окрестил… Ну, а я-то, — вот досада! — Так ни с кем и не подрался. Ну, а я-то, — вот досада! — И врагу не отомстил… Вот пришёл и мой черед — Вынес, вымолил, дорвался!.. И — вкусил запретный плод! И — ребра не досчитался… Что печалишься, душа? Мы с тобою — божья глина. Только-только подышал — Вот и жизни половина. Меж Сенатом и Синодом Кивера ветра полощут. Молодой полковник скачет — Лошадь топчет снегирей. Ну, а я-то, — вот досада! — Не водил полки на площадь. Ну, а я-то, — вот досада! — Не страшил смешком царей… Но в одном я не солгу: Знал я женщину такую, Что ни другу, ни врагу Про неё не растолкую. Она прочим не чета. Без неё-то — всё едино. Нет, не стоит ни черта Моей жизни половина! Сколько, брат, ни хорохорься — Всё теперь пойдёт на убыль… По усам текли мгновенья, — Да, видать, не пригубил, Ну, а я-то, — вот досада! — Мало так её голубил, Ну, а я-то, — вот досада! — Мало так её любил!

1980 г.

Снежный блюз

Снова сыплет за окном снег, Снова — яства из семи блюд… Эй, трубач, я вновь пришёл с Ней — Ты сыграй нам, помнишь? — тот блюз. Пусть всё будет, как тогда — пой, Рви синкопы горловых жил. Пусть струится по щекам пот, Пусть несется из аорт жизнь!.. Как легка была тогда ночь — Продолженье наших дней тех, Где сплетались из семи нот Темы вечные для двух тел. С этой женщиной, прости, Бог, — Будто сотканной из ста грёз, Я такую испытал боль — И такое волшебство снёс, Что теперь — хоть из аорт кровь, — Пусть сам дьявол разведёт прыть, — Буду землю, как слепой крот, По её следам ребром рыть!.. Так руби же, музыкант, такт, Рви синкопы горловых жил. Есть пока что на земле Та, За которую и смерть — жизнь!

1979 г.

Парад-алле

Мимо рощ и домов, мимо лиц и стекла, Попирая асфальт и бетон, Осень рыжеи лошадкой в наш город вошла, За собою везя фаэтон. Вот на площади главной разбит шапито, И над мелом встревоженных лиц, В роковое пространство врезаясь винтом, Крутит сальто отчаянный лист. Припев: Марш выходной заиграет оркестр — Публику бросит в пьянящую дрожь… В небе луну, как серебряный крест, Прячет за пазуху дождь. Представленье в разгаре, сопит детвора, Восхищенно хрустят леденцы… Как факиры, меняют одежды ветра, Колет тайной под ложечку цирк. А когда сатанеет сквозняк-дирижер, Скоморошьи прищурив глаза, Наша память, как клоун, спешит на ковер, И взрывается хохотом зал. Припев. Жгут повсюду листву, холодеющий дым Вынет душу из темных аллей… Цирковые гастроли осенней орды Завершатся парадом-алле. Мимо улиц и лиц, засыпая дома, Попирая асфальт и бетон, Белогривой лошадкой плетется зима И везет за собой фаэтон… Припев.

Музыкант

В саду, где рой кузнечиков Молился на закат, Одну сонату вечную Тревожил музыкант. Он долго спорил с давешним, Слова перебирал, Постукивал по клавишам, Наигрывал-играл. Слетались звуки вещие К нему на торжество, И приходила женщина Из памяти его. И уносил кататься их Её звенящий смех В блаженный девятнадцатый Потусторонний век. Кнуты по крупам щёлкали, Кричали лихачи… Глаза её за щёлками Смеялися в ночи. Спала притихшим зябликом В пустом дому она, Надкушенное яблоко Белело, как луна. Пёс лаял из-за дерева, Уныл и языкат, И с неизвестным демоном Прощался музыкант. Он ноты прятал бережно, И счастье жгло его, Как в юности безденежной, — Бог знает, отчего…

1978 г.

«Они проснулись поутру…»

* * *

Они проснулись поутру, И пили чай, хрустя хлебцами. Бельё качалось на ветру На леске между деревцами. Он выбегал, накинув шарф, По лестнице в притихший дворик. Пустую банку вороша, Он восклицал: «Ах, бедный Йорик!» И был апрель. И по реке Спешили грузовые баржи… И двушка в тёплом кулаке Была потёртым знаком кражи. Он набирал шесть долгих цифр Из углового автомата, И обещал билеты в цирк, И улыбался виновато. Он заходил к себе домой, Читал унылую записку И восседал за стол хромой. И ел холодную сосиску. Потом ложился на диван И, проглотив четыре строчки, Заваливался, как в туман, Не сняв ботинки и сорочку. Он молча вглядывался в тьму, Ища итог судьбы печальной, И там мерещилась ему Другая жизнь. И берег дальний.

1979 г.

«Мне снился старый дом…»

* * *

Мне снился старый дом В ряду построек ветхих, Издерганные ветки Над мокрым сентябрем… В одном окне пылал Свет таинства былого И лестница отлого К входной двери вела. И там, за дверью той, Как в мякоти сугроба Сиял высоколобо Огарок золотой. Листвы желтевшей чернь За окнами вращалась. И мне не воспрещалась Заносчивость речей. Был в комнате разлад Бивака кочевого. И наш полночный сговор Как ангел был крылат. Струясь, как полотно, Свет падал к изголовью… Что мы зовем любовью — Теперь не все ль равно? Что сбудется еще — Загадывать не смейте. Мы не в ладах с бессмертьем — У нас с ним свой расчет. Пока ж в живой висок Стучится кровь ребристо, — И ныне мне, и присно Приснится этот сон.

«Вечереет. В доме тишь и запустенье…»

* * *

Вечереет. В доме тишь и запустенье. Пахнет серой и паленой пахнет шерстью… И нам видится движенье света к тени Как извечное движенье к совершенству. Тьма густеет, сахарится, как варенье, Налипает на ладони мокрых листьев, Будто день всего прошел от Сотворенья И Господь не одичал от горьких истин. Желтый глаз луны в реке мигает сонно, Желтизной горят черемухи манжеты, Будто плод запретный все еще не сорван Не записаны библейские сюжеты… И такая тишина в саду латунном, Будто нет еще ни рая, ни чистилищ, Будто мы еще заносчивы и юны И как следует любить не научились.

Песенка уличного фонаря

Вот и снова коричневый пёс С грустным взглядом ковёрного клоуна Свою лапу занёс, На хозяйский косясь поводок. Гирька серого утра, В медь трамвайного уха закована, Тянет ходики дня, На которых грустит холодок. Не приходит фонарщик давно, Чёрный шарф и цилиндр его вылиняли, Семь надежд, постарев, Словно галки, кричат на дворе. Длинный дом замычал, И из входа, как капли из вымени, Потекли чьи-то лица, Не видящие фонарей. Мне бы в полдень на солнце повыть, Ошалев от тоски, рваться с привязи, И валяться в пыли, И жестянку зубами скрести… И фонарщика звать, Шерсть плешивую в горечи вывозив, Чтоб он тёплой рукой Вдруг погладил меня по шерсти. Но густая спускается ночь По ступенькам насупленной лестницы, И проснувшиеся фонари, Улюлюкая, гонят тихонь. И толпятся вокруг мои улицы, Словно наперсницы, Будто это для них Я похитил сегодня огонь. Эта слава ночная моя Будет длиться недолго и трепетно — До полоски зари И до первых трамвайных звонков И тогда только псы, Ошалев от хозяйского лепета, Будут сладкие слюни Ронять со своих языков.

Экскурсовод

Экскурсовод был говорлив. Он бредил белыми ночами. Но, высшим долгом опечален, Твердил про озеро Разлив Нева в течении своём По-прежнему была державна, Быки мостов срезая плавно Тяжёлым серым остриём. А я смотрел, как Всадник Медный Уже который век, помедлив, Вздымает лошадь на дыбы В зените царственной судьбы. Только лошадь и змея — Вот и вся его семья… Он очи грозные ярил, Полкам даруя смерть и славу! И мчался там, у стен Полтавы, Не царь — архангел Гавриил! Дождь скулы лошадей хлестал… И опечаленный Мазепа К усищам гетманским нелепо Марии прижимал уста… На сером камне Всадник Медный Остановил свой бег победный, Усища медные вонзив В свинцовость петербургских зим. Только лошадь и змея — Вот и вся его семья… …Наш гид из ворота плаща Читал стихи — их знает всякий… А мы глядели на Исакий, Провинциально трепеща. Меня в гостинице ждала Одна изящная брюнетка, Которую прозвал я метко: «Адмиралтейская игла»… И мы ушли… А Медный Всадник Не смог покинуть бедный садик, Где уготовано ему Царить извечно одному… Только лошадь и змея — Вот и вся его семья…