Война сердец

Эстелла отупело разглядывала стену. Келья в «Монастыре Пресвятой Девы Луханской» — комнатка с серыми стенами, крестом над изголовьем кровати и маленькой тумбочкой в углу, вот уже третий день кряду была её единственным убежищем, спасающим от холодного безразличия внешнего мира. Безразличия к её горю. Чем больше проходило часов и дней, тем более несчастной чувствовала себя Эстелла. Неправду говорят, что время лечит. Может кого-то, но не её. За эти дни боль от потери Данте стала острее в разы. Тогда, после казни, шок затмил собой часть боли, но теперь осознание того, что любимого её нет больше на свете, накрыло Эстеллу гигантской волной. Всё время она лежала или сидела, глядя в потолок, и, как добрые монашки и аббатиса [1] матушка Грасиэла не пытались найти к Эстелле подход, та за три дня проронила лишь пару слов. В итоге, женщины смирились и нынче не настаивали на задушевных беседах. Эстелле же было так больно, что она даже благодарности к монахиням не испытывала. Обручальное колечко на пальце не светилось — оно было черно и мертво. Умерло вместе с Данте. Эстелла первые сутки смотрела на колечко в надежде, что оно заискрится, что вдруг Данте каким-то чудом воскреснет. Эстелла цеплялась за эту несбыточную надежду, но кольцо не подавало признаков жизни. И Эстелла, рыдая навзрыд, окончательно поняла страшную истину. Это всё. Это конец. Нет больше её Данте. Не в силах смотреть на кольцо, Эстелла, сняв его, закрыла в медальон с кулоном в виде цветка монарды. Легче не стало, но теперь кольцо хотя бы не мозолило ей глаза.

Инес, новая знакомая Эстеллы, оказалась на редкость общительной. Она приходила в эстеллину келью по нескольку раз на дню, отвлекая девушку болтовнёй. Эстелле она виделась слегка грубоватой, но забавной. Инес не обладала утончёнными манерами аристократки, хотя у неё был приятный, вкрадчивый голос. Она рассказывала интересные истории, а также жаловалась, что монашки запрещают ей курить в стенах монастыря. На второй же день знакомства Инес вывалила Эстелле всю историю своей жизни.

У Эстеллы не было сил удивляться или проявлять какие-то иные эмоции, и, в другое время, от пошловатой откровенности Инес она впала бы в ступор. Но сейчас Эстелле было наплевать на всё, кроме собственной боли, и она только молча слушала. А Инес не затыкалась ни на секунду. Происходила она из семьи мещан. Отец её — писарь, служивший в Городском Совете Кабильдо. Мать — домохозяйка, всю жизнь мечтавшая стать богатой, но вышедшая замуж за простого «бумажного червя», и в связи с чем несчастная, завистливая и озлобленная на весь мир мать четверых детей. Инес была младшей. Три её старших брата жили отдельно и имели собственные семьи. Она же обитала под родительским крылышком, мечтая об удачном замужестве, пока не влюбилась в молодого контрабандиста. Они встречались тайком несколько месяцев, и девушка забеременела. Но создание семьи в планы кавалера Инес не входило. Он потребовал, чтобы она вытравила плод. Инес отказалась, и кавалер её бесследно исчез, будто в воздухе растворился. Когда родители девушки узнали об этом, произошёл скандал. Отец кричал и избил её так, что она потеряла ребёнка. Но беда одна не приходит, и вскоре отец Инес был уволен с работы за подлог документов. Семья оказалась на мели. У матери Инес открылась подагра [2], коя навечно приковала её к постели. И тогда отцу стукнул в голову блестящий, по его мнению, замысел — сделать из Инес куртизанку, кокотку высшего полёта. Дамы полусвета, как их именовали: кокотки, элитные проститутки, актрисы, живя на содержании у очень богатых мужчин, буквально купались в деньгах, обеспечивая и себя, и свои семьи. Отец Инес загорелся этой идеей, мотивируя тем, что раз Инес не девственница, то замуж приличный человек её не возьмёт, зато могут взять в содержанки. Тем самым она, хоть и не восстановит поруганную честь, но вытащит семью из нищеты. Инес впала в истерику, отец стоял на своём, а обездвиженная мать была бессильна ему помешать. И он продал Инес похотливому богачу за четыре кошеля золота. — А потом этот хрыч заявил, будто бы у меня нет шансов стать кокоткой, — Инес хрипло рассмеялась, закидывая ногу на ногу, — потому что у меня нету этих, как их... хороших манер, вот. А у кокотки должны быть манеры, как у фифы. А я, видите ли, локти на стол кладу и ногу на ногу, грызу ногти да выражаюсь, как пьяный мясник. Это правда, ну чего ж я сделаю, если я с детства водилась с мальчишками, а девок на дух не выношу и не выносила всю жизнь. Короче, козла того я поублажала с месяц примерно, а потом я ему надоела и он сплавил меня в бордель. Когда мать и отец узнали об этом, они разозлились и заявили, что я им больше не дочь. Нормально, да? Папашка-то ведь хотел, чтоб я не в бордель пошла, а жила на содержании у миллионеров, а в борделе там никто не шикует особо, окромя клиентов. Вот так вот я попала во «Фламинго», заведение доньи Нэлы. Не, я не жалуюсь, могло ж ведь и хуже быть, там престижное заведеньице-то. А донья Нэла строгая, чёрт её дери. Любит, чтоб все по одной доске у ней ходили. — Но почему ты осталась в борделе? — тихо спросила Эстелла. — Неужели нельзя было куда-то в другое место пойти? — А куда я могла пойти-то без гроша в кармане? — хмыкнула Инес. — Прачкой работать али поломойкой? Ну вот ещё! Ежели б домой припёрлась, так папаня всё равно продал бы меня другому хрычу. Он до денежек падок, только заработать их никак не в состоянии. Так какая мне разница была, под кого ложиться? А донья Нэла девочек своих в обиду не даёт. Вот я и осталась.

Эстелла повела плечами, подумав, что влипни она в такую историю, она бы предпочла умереть или ушла бы на улицу, да куда угодно, но только не в бордель. Никогда она не понимала женщин, которые шли на это добровольно. Лучше уж устроиться прислугой в богатый дом, чем быть проституткой.

— А как ты оказалась в монастыре? — продолжила разговор Эстелла. — О-ох, это долгая история. Работала я в борделе, значит, несколько лет работала, никого не трогала. Но год назад повадился ходить ко мне один постоянный клиент. Симпатичный мальчик, молодой, но бедный. Годков восемнадцать. Мне-то уж двадцать пять, поэтому меня смешат такие сопляки с их романтическими бреднями. Короче, запал он на меня, — Инес захихикала. — Представь себе, говорит: люблю, не могу. Даже предлагал меня забрать из борделя и убежать со мной куда-нибудь. Не, ну понятно, я-то смогу жить нормальной жизнью, ежели уеду в другое место. В этом-то городишке мне дорога повсюду заказана. Такие как я, мы ж не можем даже ходить везде, где хочется, и когда хочется. Да только зачем мне куда-то бежать, ежели мне неохота? Мне и тут неплохо. Бывает, клиенты попадаются разные, и дураки приходят, куда без них, но у нас там даже охрана есть. Донья Нэла обо всём позаботилась. Ну так вот, послала я этого мальчика куда подальше, и он мне сказал: ах, так, ну тогда я женюсь на порядочной и забуду про тебя. Ну и скатертью дорога, женился он на какой-то святоше. Представь себе, и это после того, как побегал по шлюхам, — Инес, запрокинув голову, зашлась грубым хохотом. — А месяца два спустя гляжу, опять толчётся у моего порога. Доступ к телу жёнки запрещён, она ж правильная. А Инес чего, её можно и так, и сяк. Вот и пришёл обратно. Всё бы ничего, но тут угораздило меня опять залететь. Донья Нэла, когда узнала, разозлилась так прям жуть. Она терпеть не может беременных. Короче, сказала мне, чтоб я искала папашу ребёнку, требовала с него денег и место, где жить, а потом убиралась по-добру, по-здорову из её заведения. Знаешь, а я ж ведь не могла бы сказать кто папаша-то. — Почему? — удивилась Эстелла. — Разве ты не знаешь, с кем у тебя было.... была связь? — А как знать-то? Ежели у меня за ночь по нескольку клиентов бывает. Ну, представь себе, я принимаю в ночь их одного за другим, потом выясняю, что залетела. От кого? Поди разбери! Ну я подумала тогда и решила пойти к тому, который трындел, что любит меня. Пришла прям к нему домой и сказала, что ребёнок у меня от него, — Инес опять заржала, скаля белые зубы. — Но он ведь не поверил. Я-то думала, он совсем наивный, да промахнулась чуток. А потом выперлась его жена, начала орать, и я ушла. Ну мы после ещё несколько раз с ним встречались. Но тут советчик у него отыскался, чтоб его. Он сказал, будто брат ему посоветовал мне сказать, чтоб я от ребёнка избавилась. Я, кстати, того братца-то видала. Красивый чёрт, глаз не оторвать, но сука та ещё. Он редко к нам захаживал, но девки все от него млели прям. Эстелла напряглась. Сердце заколотилось быстро-быстро. — Ничего, если я покурю, пока монашки не видят? — Инес вынула сигариллу из кармана простого коричневатого платьица, что было на ней надето. — Ничего. А как зовут того мужчину, что в тебя влюбился? — дрожащим голосом спросила Эстелла. — Клементе. А что? Эстелла, всхлипнув, закрыла лицо руками. — Нет, этого не может быть... таких совпадений не бывает, — забормотала она. — Чего это с тобой? — изумилась Инес. — Просто... просто я знаю эту историю. И я знаю Клементе. Он... он брат моего мужа. — Твоего мужа? — Инес закашлялась. — У тебя есть муж, детка? — Больше нет, — Эстелла кусала губы. — Его звали Данте. Это он посоветовал Клему тебе не верить. Но Данте... мой Данте умер. Три дня назад. Наступила тишина. Похоже, Инес была шокирована. — Как умер? Данте умер? — Угу... — уронив голову на руки, Эстелла разрыдалась в голос. — Но... он же совсем мальчик ещё... От чего же он умер? Как он мог умереть? — Его убили... Снова молчание.

— Теперь я всё поняла, — задумчиво сказала Инес. — Когда я спрашивала Клема, почему к нам больше не захаживает его брат, он сказал, что тот женился. Значит, ты и есть та самая его жена? Ну надо же, чего только не бывает в жизни! Значит, поэтому ты была в таком состоянии? Мы, получается, с тобой встретились в день его смерти, вот оно что! Ты очень его любила, да?

— Очень, и он меня... мы любили друг друга, любили до безумия, но у меня его отняли... — прошептала Эстелла. — Ну, ты это, не расстраивайся. Ты ж молодая ещё, вся жизнь впереди, — сочувственно произнесла Инес. Эстелла взглянула на неё с яростью. — Не говори мне этого! Мне не нужна жалость! И не хочу я слушать соболезнования! Мне это не поможет! — она скрипнула зубами, утирая слёзы. — Я больше не хочу об этом говорить, если я буду об этом говорить, я умру прямо сейчас. Ты мне так и не объяснила, как ты оказалась здесь? Ты всё ещё беременна? — О, нет! — Инес удержала смешок. — Я разозлилась на Клема, но потом решила, что он прав. И Данте твой был прав. Никому из нас не нужен этот ребёнок, это лишь головная боль. Да и что бы я делала одна, с пузом, без гроша в кармане? Я сказала донье Нэле, что у меня был выкидыш, сама пошла в аптеку и купила там специальную траву. И всё бы ничего, да вот только жандармы каким-то образом об этом узнали. — В смысле? — Ну, аптекарю нельзя ведь продавать такие штуки, которые провоцируют выкидыш, это преступление, за это ж в тюрьму сажают. А он продаёт из-под полы. Выгодно это. Ежели б он этого не делал, даже мы, проститутки, все были бы вечно беременны, что уж говорить о неопытных девицах. Так вот, жандармы устроили облаву на аптеку в тот момент, когда я купила эту траву. Я оттуда дёру дала, а аптекарь меня подставил. Сам выкрутился, гад, а меня заложил: дескать, я его обманула, что не для тех целей траву покупаю. Жандармы нагрянули в бордель, чтоб меня арестовать, а я удрала в окно. С тех пор прячусь. Вот, случайно дотопала до монастыря и монашки меня приютили, потому что я была голодна и слегка больна после выкидыша. Они меня выходили, и я тут осталась. Чего делать дальше, пока не знаю. — Как ни крути, а законы у нас тупые, — возмутилась Эстелла. — Не понимаю, какая им разница? Тело женщины — её собственность. — Церковники так не считают, — Инес сморщилась. — Говорят, будто тело женщины становится общественным и уже ей не принадлежит после того, как она беременеет. В ответ Эстелла фыркнула. — Я бы сделала тоже самое, что и ты, — добавила она. — Я считаю, каждая женщина сама вправе решать, что ей делать с собственным телом, и когда и в какое время ей заводить или не заводить ребёнка. И пусть бы меня посадили за это в тюрьму! Я бы плюнула в лицо тому, кто посмел бы это сделать. Все эти церковники — лжецы и убийцы. Ненавижу их! Они улыбаются тебе в лицо, говорят о святости и грехах, а сами вонзают нож в спину. И руки у них в крови невинных людей. Вот кого надо пытать и сажать в тюрьму, и гноить их там, а не несчастных, попавших в беду женщин. Чтоб эти святоши все подохли! Инес смотрела на Эстеллу с разинутым ртом. — Ты ж, видать сразу, аристократка, значит, правильная. Никогда не слыхала от приличной женщины такие речи. — Потому что я такая же, как Данте. Мы с ним одинаковые. Я неправильная с точки зрения нормального общества. Я никогда не мечтала стать рабыней в собственной семье, у нас с Данте было равноправие. Я хотела учиться. И он меня поддерживал. Поэтому мы нашли друг друга, мы понимали друг друга. Поэтому я хочу умереть вслед за ним. От меня осталась только оболочка. Я могу говорить, ходить, что-то делать, но я мертва. Он был для меня всем: моим миром, моей душой, моей кожей. А теперь у меня больше нет ничего. Лишь боль и ненависть к тем, кто его убил. Будь они прокляты! Инес курила сигариллу за сигариллой. Эстелла погрузилась в свои нелёгкие думы, а потом вдруг очнулась и спросила: — А тебя разве не Лус зовут? Когда Данте рассказывал мне вашу историю с Клемом, он называл имя Лус. Это не ты?

Инес опять засмеялась.

— Предпочитаю забыть об этом имени. Как Лус меня знают во «Фламинго», как Лус меня знает весь город, включая моих родителей. И жандармы ищут Лус. Поэтому сейчас я предпочитаю называться вымышленным именем. — Ясно. А что ты намерена делать дальше? — Понятия не имею, — Лус-Инес почесала голову, ероша кудрявые волосы. — У меня не жизнь, а полное дерьмо. Я подумываю сбежать отсюда к чертям туда, где меня никто не знает. А ты? Ты-то чего будешь делать, решила уже? — Да. Да! — Эстелла подняла голову. Глаза её сверкнули каким-то фанатичным огнём.— Если бы я могла, я бы себя убила. Но я надеюсь встретиться с моим Данте в другом мире, за гранью добра и зла, где бы это ни было. Но домой я не вернусь. Не хочу видеть их премерзкие рожи. Думаю, единственный здравый выход — остаться тут. Я приму постриг в этом монастыре. Я хочу стать монахиней! Комментарий к Глава 43. Разбитое сердце ------------------------------------

[1] Аббатиса — настоятельница женского монастыря (аббатства) в католичестве.

[2] Подагра — заболевание конечностей, острая форма артрита, выражающаяся резкой болью, опухолью конечностей и суставов и неспособностью двигаться.

====== Глава 44. Цирк приехал ======

Хотя Лус и не разделяла желания Эстеллы уйти в монастырь, она не стала её разубеждать. Эстелла же дальнейшей жизни, жизни светской, полной утех и веселья, без Данте не представляла. Балы, театры, наряды, прогулки верхом — всё кануло для неё в лету. Ей хотелось спрятаться, зарыться в норку и никогда, никогда не выходить оттуда.

Спустя неделю безвылазного сидения в келье, Эстелла решила выйти, дабы поговорить с аббатисой.

Мадре Грасиэла — статная женщина с красивым лицом, немного подпорченным оспой, оказалась человеком мудрым и справедливым. Она внимательно выслушала Эстеллу, после чего объяснила ей: чтобы стать монахиней, необходимо пройти через несколько этапов. Сначала Эстелла должна будет жить в монастыре, подчиняясь его распорядку и выполняя те или иные поручения аббатисы. Но в этот период она, если захочет, сможет вернуться к мирской жизни. Когда же аббатиса убедится в серьёзности её намерений, она напишет прошение епископу, и тот должен будет выслать подтверждение, что разрешает девушке стать послушницей. Период послушания продлится вплоть до нескольких лет, но и тогда Эстелла всё ещё сможет уйти обратно в мир. И последний этап — постриг. Если Эстелла пройдёт два первых этапа и примет-таки обет, назад дороги уже не будет. Она не сможет снять монашеское облачение, ибо измена Богу — это огромный грех.

— Пойми, девочка, — сказала мадре ласково, — уход в монастырь — это очень ответственный шаг. Принимают постриг, когда искренне желают служить Господу, а не для того, чтобы спрятаться от кого-то или чего-то, что мешает жить в миру. Ты должна будешь отречься от своей семьи, от своих убеждений, от любых мятежных чувств и мыслей. Ты посвятишь себя только служению Господу, ему ты станешь невестой и будешь верна до последнего вздоха. Монастырь — не райский оазис, не соломинка для утопающего, это путь, который человек выбирает осознанно, следуя ему умом, душой и телом и не допуская иного. Пока я не вижу в тебе ни глубокой веры, ни призвания, вижу лишь желание спрятаться от невзгод. И до тех пор, пока я не увижу искреннего желания служить Господу в твоих глазах, ты не станешь даже послушницей. Но если ты хочешь испытать себя, я позволю тебе жить в монастыре, подчиняясь его распорядку и моей воле, как и прочие его обитатели. Ты будешь присматриваться к монашеской жизни, изучать её со стороны. И лишь после этого тебе может быть дозволено проникнуть в неё глубже, стать её частью.

Эстелла не думала, что всё так сложно. Она была уверена, что станет монахиней дня за три. Подобная спешка была обусловлена не только горем девушки. К нему примешивался и страх, страх, что её найдут и силой вернут домой до того, как она примет постриг. И тут мадре буквально сломала её планы, заявив, что на это нужно несколько лет. Итак, монашкой ей не быть. Она просто не успеет — мать землю перевернёт, а найдёт её, дабы выдать замуж за Маурисио Рейеса. Аббатисе о своих страхах Эстелла не сказала (навряд-ли та бы это оценила) и покинула её кабинет с тяжёлым сердцем.

Наступил сентябрь. Холодный и дождливый. Солнце за два месяца нахождения Эстеллы в монастыре выглянуло из-за тучек лишь единожды. Но такая погода вполне соответствовала её душевному состоянию. Наверное, природа тоже в трауре.

Эстелла вставала ни свет, ни заря и вместе с монашками и послушницами молилась, постилась, ковырялась в саду, что раскинулся вокруг монастыря, готовила еду и перестилала кровати, штопала и ухаживала за больными и бездомными. Нравилась ли ей такая жизнь? Эстелла не задумывалась об этом. Ей было всё равно. Монотонный труд с утра до ночи позволял не думать, отвлечься от душевной боли. Она старалась всё время быть на виду, беседовала с монашками и аббатисой, с Инес и послушницами, но, как только наступала ночь и Эстелла оказывалась в своей одинокой келье, она кусала зубами подушку, стараясь не кричать, и вспоминала Данте. Как наяву слышала его голос и ощущала нежные поцелуи, прикосновение его кожи к своей, запах мяты, исходящий от его волос, такой любимый, такой родной...

Ни на секундочку Данте не покидал её мыслей. Иногда снился, живой и здоровый. Улыбаясь, обнимал её, гладил по щеке и заправлял локон ей за ушко своими тонкими пальцами. А потом Эстелла видела, как он умирает у неё на руках с окровавленной грудью и широко распахнутыми глазами. Этот взгляд. Он будет преследовать её долгие годы, до конца её дней. Где бы она не находилась, что бы не делала, Эстелла видела синие глаза, мёртвые и неподвижные. Как же она обожала эти глаза, когда они были наполнены жизнью, светом и любовью! Эстелла просыпалась, дрожа как в лихорадке. Ломала руки. Шёпотом звала Данте, впиваясь ногтями в стену, но всё было напрасно. Не услышит он никогда ни её мольбы, ни её рыдания.