Вторая половина книги
Шрифт:
286
287
288
289
290
291
292
293
294
295
296
297
298
299
300
301
302
303
304
305
306
307
308
309
310
311
312
313
314
315
316
317
318
319
320
321
322
323
324
325
326
327
328
329
330
331
332
333
334
335
336
337
338
339
Даниэль КЛУГЕР
Моим друзьям Светлане Гринберг и Тамаре Бернштейн – с благодарностью за помощь в издании этой книги
Автор.
…Ты пишешь только половину книги, но вторая половина – за читателем…
Джозеф Конрад[1].
О ЧЕМ ДУМАЛ РЕПИН
(Вместо предисловия)
«Холст “Бурлаки на Волге” был гвоздем выставки “Russia!” в нью-йоркском музее Гуггенхайма. В это буднее утро в музее была толпа, сплошь состоящая из школьников. К Репину очередь была длиннее, чем к туалету. Отстояв свое, я оказался наедине с бурлаками, если не считать отставшего от экскурсии негритенка лет восьми. Насмотревшись на картину вдосталь, он смерил меня взглядом и, решив, что я подхожу для вопроса, смело задал его:
– Никак не пойму, мистер, – сказал он, – which one is Jesus?[3]»[1].
Пересказав своим друзьям эту историю, о которой на своей странице в Фэйсбуке поведал Александр Генис[2], я получил в ответ великое множество шуток на тему «Чего только не привидится перекормленному знаниями мозгу!» Когда же я пытался объяснить, что мальчик, возможно, прав в своем видении картины Ильи Ефимовича как своеобразной реминесценции евангельского сказания, как скрытую иллюстрации к словам «Неси крест мой», обращенным Иисусом к апостолам, меня принялись высмеивать. Напрасно я пытался обратить внимание оппонентов на число бурлаков (их одиннадцать – как и должно было быть после предательства Иуды), на мачту буксируемой баржи, изображенную в виде креста, на перевернутый флаг – символ бедствия, крушения; наконец, на смутные фигуры, стоящие у «креста» и напоминающие римских легионеров. Всё было бесполезно: «Репину это даже в голову не могло прийти!» – и точка. Даже на мое сообщение о том, что некоторые искусствоведы видят у Репина, во-первых, диптих («Бурлаки» и «Крестный ход в Курской губернии»), а во-вторых – живописную полемику между репинским диптихом и знаменитой картиной А. Иванова «Явление Христа народу», реакцией было пожимание плечами – ну и что? Не думал об этом Репин, это «некоторые искусствоведы» оригинальничают.
Между тем, у меня вызывает куда бoльшие сомнения уверенность «я знаю, что приходило в голову Репину-Пушкину-Карамзину, когда он писал-рисовал картину-поэму», нежели право зрителя (читателя) на свое восприятие законченного произведения.
Думал ли Булгаков обо всех тех вещах, которые его читатели находили и находят в «Мастере и Маргарите»? Думал ли Станислав Лем о том, что в станции «Солярис» можно будет узнать полуразрушенный замок с привидениями? Думал ли Софокл об эдиповом комплексе?
Не знаю. И – самое главное! – не интересуюсь этим. Какая мне разница, о чем думал автор в процессе создания! Его, автора, роль заканчивается с публикацией произведения.
Далее всё зависит от читателя. Читатель – полноценный и, главное, полноправный соавтор писателя. Следовательно, сколько читателей – столько может быть и вариантов восприятия. И среди них может быть вариант, совпадающий с намерениями автора.Хотя именно это случается очень редко.
Но это и правильно. Ибо, как писал Джозеф Конрад: «Ты пишешь только половину книги, но вторая половина – за читателем».
Стало быть, и за мною тоже. Что ж, поехали.
«ЖЕЛТЫЕ ДОЖДИ»
Жди меня, и я вернусь,
Только очень жди.
Жди, когда наводят грусть
Желтые дожди…
Вдруг в Сети, из ниоткуда, появилось странное стихотворение «Жди меня. Я не вернусь…». Публикаторы выдавали его за сочинение Николая Гумилева, следом за публикациями кто-то уже сделал вывод о непорядочности Симонова, чье произведение превращалось, таким образом, в плагиат.
Я вовсе не собираюсь рассматривать данную тему – темы-то нет. Любой человек, обладающий минимальным поэтическим слухом, не примет графоманскую стряпню за стихотворение Гумилева. Одни только рифмы чего стоят – словно из стенгазеты, к памятной дате. Да и отсутствие элементарной грамотности, невероятное у выпускника царскосельской гимназии, тоже бросается в глаза.
Но сама эта история заставила меня перечитать стихотворение Симонова.
Просто перечитать.
…Жди, когда наводят грусть
Желтые дожди…
В книге «Люди, годы, жизнь» Илья Эренбург замечает, что именно «желтые дожди» показались ему единственным сильным образом в знаменитом стихотворении:
«Ночью в “Правде” я присутствовал при длительном разговоре о стихотворении Симонова “Жди меня”; редактор и еще один ответственный товарищ хотели изменить слова “желтые дожди”: дождь не может быть желтым. Мне из всего стихотворения понравились именно “желтые дожди”, я их отстаивал, как мог, ссылался и на глинистую почву, и на Маяковского. Под утро редактор решил рискнуть, и дожди остались желтыми»[4].
Странно, правда? Желтый цвет издавна ассоциировался с разлукой, вряд ли редактор (редактор!) мог этого не знать. Что ж его так смущало?
Много позже, уже в 1960-е годы, даже появилась эстрадная песенка о цветных дождях, с такими вот строками:
В сентябре приходят к людям
Желтые дожди.
Желтый дождь протянет руки
К той судьбе и к той.
Желтый дождь, он для разлуки,
Он пока не твой…[5]
У Булгакова в «Мастере и Маргарите» тоже нечто похожее:
«Она несла в руках отвратительные, тревожные желтые цветы. Черт их знает, как их зовут, но они первые почему-то появляются в Москве. И эти цветы очень отчетливо выделялись на черном ее весеннем пальто. Она несла желтые цветы!»[6]
Так что ничего необычного редактор не должен был заметить. Но вот – заметил и встревожился. От тревожного цвета.
Вообще, стихотворение Симонова очень необычно. Завораживающий, почти гипнотический ритм, навязчивые повторы: «Жди… Жди… Жди…».