Вуаль темнее ночи

– На двести, – процедил Киселев. – Ты давай ешь и пей, но о деле не забывай. Итак, что нарыл? Где был?

– Лучше спросите, где не был, – парировал Сомов. – Чтобы собрать нужную информацию, разыскал даже деток этой нашей Захаровой. Подумал: если от нее будет мало толку, может, пригодятся и они.

– И пригодились? – подался вперед Скворцов.

– А это уж вам судить, вы с ней беседовали, – улыбнулся Леонид. – В общем, картина вырисовывается такая. Как сказал ее сын, очень уважаемый человек, декан факультета одного из вузов, мать давно казалась ему странной. Ее странность усилилась, когда она похоронила второго мужа. Причем сын подчеркнул мне: и его отец, и отчим очень любили мать и заботились о ней. Так что ни о каких издевательствах над бедняжкой не было и речи.

– А в чем заключались ее странности? – поинтересовался Костя.

– Во многом. Захарова жаловалась то на неуправляемый поток мыслей, то на их закупорку. Ей стало трудно постичь смысл прочитанного текста, а ведь она была умной и образованной женщиной. В ее высказываниях происходило как бы соскальзывание с одной темы на другую без видимой логической связи. В общем, он ничего не понимал из разговора с родной матерью. Кроме того, у Анны Григорьевны пропал интерес к любимому делу, она стала неряшливой, что раньше за ней не наблюдалось, и стремилась к уединению. Декан позвонил своей сестре, и та повезла мать в клинику. Их приняла усталая докторша, которая равнодушно выслушала больную и ее дочь и прописала какие-то лекарства, а Захарова нуждалась в госпитализации. Ну, вы же сами знаете, какие у нас врачи. Правильный диагноз редко кто поставит сразу. Врач решила: это невроз, а на шизофрению не проверила. Разумеется, лекарства не помогли. Захарова стала заговариваться, ей мерещились какие-то люди, которых на самом деле не было, потом она стала перевоплощаться в животных, и дети вызвали «Скорую». Только в психдиспансере ей поставили правильный диагноз. Кстати, изначально она не одевалась в черное. Ее подлечили и отправили домой, не видя угрозы для окружающих. Сын говорил: жить с ней было просто невозможно, а они люди работающие, кстати, еще и для того, чтобы иметь деньги на ее лечение. Вот они и решили разменять ее квартиру и поселить мать в однокомнатной. Я, конечно, спросил, как они могли бросить одну больную женщину, на что мужчина возразил: ее никто не бросал, можно спросить у соседки, которой они приплачивали для того, чтобы та наблюдала за матерью и каждый день ее навещала. Я отправился к этой соседке. Женщина изменилась в лице, когда услышала, что я из полиции и что приехал по поводу Захаровой, но сразу призналась: дескать, да, господин Захаров попросил за деньги присмотреть за матерью, однако у нее самой двое внуков, дочь растит их одна и часто обращается к ней за помощью, а Анна Григорьевна казалась ей нормальной, ну, с небольшими странностями, посторонних в квартиру не пускала, поэтому она и следила за ней через пень-колоду, однако деньги брала. Иногда соседка собирала ее для гуляния в парке, но, естественно, за ней не приглядывала. Когда я поинтересовался, почему вдруг Захарова стала одеваться в черное, да еще такое старомодное, соседка пожала плечами:

– Откуда мне знать? Я подумала: ей купили всё дети.

Как видите, она продемонстрировала полное равнодушие. Я тут же позвонил сыну нашей бывшей подозреваемой и описал ситуацию. Теперь дети собираются нанять квалифицированную медсестру. Это ответ на один из ваших вопросов. Сейчас отвечу и на второй. Откуда к Анне Григорьевне просочилась информация о Скобиной, никто понятия не имеет. Дети про эту Скобину никогда не слышали, сама Захарова жила и работала в другом районе и не могла с ней пересекаться ни по соседству, ни по работе. К тому же эта Скобина не является ей родней ни по одному из ее бывших мужей. Вот такие дела.

– Мы уже предполагали, откуда она почерпнула сведения об этой женщине, – заметил Павел. – Вероятно, гуляя, Анна Григорьевна познакомилась с кем-то, кто стал настойчиво внушать ей мысли о двух убийствах при помощи кинжала и рассказал про Скобину, причем разговор о черной вдове состоялся раньше. Убийца подготовила почву, убедила Захарову, что та тоже черная вдова и должна отомстить за свою, если так можно выразиться, коллегу, и семена проросли. Захарова нарядилась в черное (кстати, я думаю, что эту одежду ей принесла наша убийца) и постепенно вошла в образ. Разумеется, она никого не убивала. А настоящая черная вдова тем временем тщательно готовилась к преступлению. Михалыч сразу определил, что на ключах хозяев бывших квартир Скобиной имеются остатки парафина, то есть с них делали слепки. Леня, вот тебе и следующее задание. Бери ключи и пробеги по мастерским, отыщи мастера, который их изготовил. Возможно, у нас появятся дополнительные сведения об этой черной вдове.

Катя вздохнула. Киселев посмотрел на нее:

– Ты с чем-то не согласна?

– Да нет, согласна, – отозвалась Зорина, – просто уже представляю, что скажет Лёне хозяин мастерской. К нему наверняка тоже явилась женщина в костюме черной вдовы и не открывала рот.

– Возможно, но попытаться стоит, – кивнул Киселев. – Признаюсь тебе, Катерина, у меня тяжело на душе с тех пор, как ты назвала причину, по которой эта пресловутая вдова убивает мужчин. И, хотя честно скажу, это не укладывается у меня в голове и я не хочу в это верить, все равно как-то жутковато.

– Но это единственное сходство между Бучумовым и Найденовым, – заметила журналистка.

– А если другое мы просто не увидели? – произнес Павел.

Она пожала плечами:

– Значит, увидим. Понимаете, ребята, мне кажется, если я пойму, почему преступнице понадобилось устраивать такое представление с переодеванием в костюм черной вдовы, я ее вычислю. Возможно, тогда станет понятно, действительно ли она решила убивать подряд всех молодых и красивых, подстраиваясь под слова Скобиной на суде, или ее целью было свести счеты с одним, например, Бучумовым.

Костя хотел что-то сказать, но в кармане у Леонида запел телефон. Молодой оперативник достал его и взглянул на дисплей.

– Это Руденко. Он обещал позвонить, если что-нибудь вспомнит.

– Как он, кстати? – поинтересовался Киселев.

– Да так себе, – отозвался Сомов. – Во всяком случае, врач пока не разрешает с ним полноценно беседовать, хотя Валерий все время возражает против этого. Да, я вас слушаю, – он включил громкую связь.

– Здравствуйте, Леонид, – раздался знакомый голос Руденко. – Мы с вами договаривались, что я дам о себе знать, если что-нибудь всплывет в моей памяти. Помните, я говорил вам, что в тот роковой день на Романа напал какой-то парень, который утверждал: тот переспал с его сестрой – девственницей и теперь обязан жениться. Он угрожал Бучумову, что обольет его кислотой. Ну, помните?

– Конечно, помню, – отозвался Леонид.

– Девушку звали Зиной, но имя ни вам, ни мне ни о чем не сказало, – продолжал артист. – Я все время думал о том парне. Мне казалось: вроде бы я его где-то видел. И, представляете, я вспомнил где. Он работает в обувном ларьке «Каблучок». Недавно я приходил к нему и сдавал в ремонт свои туфли, которые мне жали. Я не вспомнил об этом сразу, потому что со мной разговаривал его напарник, а дебошир сидел в углу. Однако его огненная шевелюра обратила на себя внимание.

– Все ясно, – коротко бросил Сомов. – Ждите меня. Я сейчас выезжаю.

– Леня, на тебе еще ключники, – сказал Павел.

– Знаю. До свиданья, – когда Леонид скрылся за дверью, Киселев обратился к Пете:

– Я бы на твоем месте тоже не засиживался. Тебе придется сегодня обойти уйму народу, включая твой любимый психдиспансер.

Прохоров поморщился:

– Несмотря на хорошие отношения с главврачом, меня туда никогда не тянуло.

– Я могу предложить свои услуги? – подала голос Катя. – А Петя отправится к хозяевам квартир Скобиной и побеседует с ними на предмет того, кто и когда мог вытащить у них ключи.

Павел взглянул на нее:

– А ты молодец.

Зорину похвала не обрадовала. Она как-то страдальчески сморщилась и проговорила:

– Ребята, у меня тоже тяжело на душе. Я жду очередного сообщения об очередном кинжале.

– Возможно, преступница достигла цели и больше не станет убивать, – попытался успокоить жену Костя, хотя и сам в это не верил.

– Чует мое сердце, не перестанет, – возразила Зорина. – Вот почему мы должны поторопиться, – она встала и поправила юбку. – Я поехала, ребята.

Скворцов протянул ей ключи от машины:

– Возьми нашу «девятку», родная. А мы с Пашей, если что, поедем на служебной.

– Спасибо, – взгляд у журналистки был отрешенный, словно она глубоко погрузилась в свои мысли. – Костенька, нам нужно позвонить домой и узнать, как Полина. Мы с тобой совсем переложили ее воспитание на плечи бабушек и дедушек.

– А для чего тогда они нужны? – усмехнулся Киселев и тут же осекся. – Так говорят мои и Настины родители. Я уже устал повторять, что мы с ней тоже не очень хорошие родители. Моя Настена хоть и не служит в полиции, зато является преподавателем. Это не хуже, но и не намного лучше. Бывает, супруга приходит из университета, валится на кровать и стонет: «Бей меня, режь меня, но я не поднимусь. Милый, возьми в холодильнике мясо с картошкой и сам разогрей». И я разогреваю и не говорю ей ни слова, потому что знаю: она действительно никакая, если не встает сама. Если Настена отдохнет, она закатит такой обед или ужин… Пальчики оближешь. Ну, вы об этом и сами знаете. Вот и приходится обращаться к помощи ее или моих родителей.