Явье сердце, навья душа

Не оттого ли, что, царь мертвого города, устал он от окутавших город обманов Мораны? Жаждал чем-то явным — явьим, быть может — обладать?

Недолго гостевала улыбка на лице Кащея. Его потемневший взгляд обратился на Мару. Верно, царь считал, на сколько золотых пополнилась бы его казна, стань она Полозовой женой. Помедлив, он и вовсе отвернулся.

Драгослава застыла напротив Полоза — раскрасневшаяся, торжествующая. Ждала, как и остальные, начала свадебного обряда. Но Полоз вдруг взмыл ввысь, будто игрушка на пружинке, какую дарили когда-то явьим детям. Тело его, больше не скрытое кафтаном, все тянулось и тянулось из-под земли. Толстое, покрытое блестящей чешуей туловище оказалось змеиным.

Толпа зевак ахнула почти в унисон, затем разбилась, раздробилась на кричащие голоса и рассыпалась в разные стороны.

Полоз обвил кольцами тонкий стан Драгославы и вместе с ней ушел под землю. Исчез в червоточине, со всех сторон осыпанной золотыми монетами. Последнее, что увидела Яснорада перед тем, как земля скрыла в своих недрах Драгославу — ужас в ее глазах. И взгляд искусницы, в одночасье все понявшей, был обращен на Яснораду.

В куче золота остался сброшенный Полозом, словно змеиная шкура, алый кафтан.

Кащей, Морана и Мара затерялись за спинами толпы. Люди медленно расходились по домам, пряча в карманах памятный кусочек казны «царя заморского», что выбрал Драгославу своей царицей. Яснорада смотрела на них во все глаза. Неужели не видели, не чувствовали, что случилось нечто… неправильное? Неужели эту неправильность замечала только она одна?

«Я знаю, куда смотреть. Потому и вижу».

Она еще долго стояла на площади, глядя на землю, будто неосознанно желая заглянуть под нее. И в последний раз увидеть змея и его змеицу.

Глава одиннадцатая. Тайная библиотека Мораны

Училась Мара стремительно — всему, что бы ей ни преподали. Рукоделию ли, пению или колдовству. Морана потехи ради (или же для того, чтобы лишний раз испытать свое творение) показала ей древние знаки чужого, заморского языка. За дни, прошедшие с ее рождения, Мара выучила и его.

Непонятными оставались лишь люди. В их с виду хрупких оболочках бушевало столько чувств! Не все Мара понимала, не все могла распознать. Но нельзя ей, царевне, искуснице, творению самой Мораны не понимать и о чем-то не ведать. И без того она царицу свою подвела, когда не стала лучшей в Кащеевом граде искусницей. Когда позволила Драгославе себя обойти и разжечь искру интереса в царе Полозе.

Морана увещевала, что так будет лучше. Что слегла бы она от тоски там, под землей. Мара предпочла бы занемочь, но не подвести свою создательницу. Не обмануть ожидания и супруга ее, Кащея. Теперь он пуще прежнего ее сторонился. А завидев, морщился. Всякий раз после встречи с ним Мара разглядывала себя в зеркала Мораны — не появился ли на лице какой изъян? Нет, она по-прежнему была совершенна. Тогда что означал Кащеев взгляд?

Невежество зудело внутри, отравляло кровь своим ядом. Чтобы утолить голод, невесть откуда взявшийся в ней, Мара запоем читала берестяные свитки и неустанно наблюдала за невестами Полоза из-под опущенных серебристых ресниц. Простейшие чувства разгадать ей оказалось все же под силу. Когда искусницам было весело, радостно — они смеялись или улыбка озаряла их лицо, а глаза словно бы зажигались. Стоило гуслям Олега заиграть элегическую мелодию, они опускали кончики губ, и во взгляде их появлялось нечто неуловимое… Грустью звалось это, печалью или горечью.

С остальным оказалось куда сложней. Что есть эта любовь, о которой постоянно говорилось в берестяных свитках? А нежность? Преданность? Привязанность? Дружба? Мара исчертила не один берестяной лист, нарисовала десятки схем (их рисовала Морана, преподавая ей очередную науку). Разобраться, однако, так и не смогла.

И это… злило. Да, Мара знала теперь, что это жгучее, жгущее чувство в груди означает злость.

Сколько же еще нового открыть ей предстояло?

***

И хотя выбрана для Полоза жена и царица, во дворце Мораны ничего не изменилось. Бывшие невесты Полоза так и приходили в свои палаты, шили, вышивали, пряли, пели да беседы вели. О Драгославе только не говорили.

В голове Яснорады билась мысль, что ночами спать не давала. Если в свитках Мораны — воспоминания тех, кто пришел из Яви в мертвое царство Нави, значит, есть там и ее прошлая жизнь. Яснорада не знала лишь, сохранила ли она, как Настасья, свое имя или носила то, что Морана ей дала. Не знала, сколько веков или десятилетий назад жила в Яви. Но надеялась, что чутье, передавшееся ей от Ягой, подскажет, какая из жизней на свитках — ее жизнь.

Все те, что были во дворце, она давно уже перечитала. И ничего в ней не отозвалось. Но тех было совсем немного и все повествовали о старых временах — о Руси с ее церквями на холмах и золочеными куполами, с богатырями и поляницами, с князьями и их дружинниками. Не было в Кащеевом граде церквей, богатырей и поляниц не было, но все прочее Морана оттуда, со старых времен взяла. Из кожи вон лезла, чтобы сохранить город таким, каким он был столетиями назад. Знала, что Явь никогда ее не впустит, и остальным запрещала тосковать по тому, что навсегда для них утеряно. А значит, свитки, что повествовали о временах поздних, она спрятала. Если, конечно, и вовсе не сожгла.

Снова обернувшись в покров незаметности, Яснорада мышкой скользила по палатам. Прежде всего невестино платье сняла, надела то простое, что украдкой сшила. Теперь неотличима она была от служанок Мораны. А значит, могла идти куда хотела.

Свитки, к счастью, не могли отыскаться в царских покоях. Зачем Моране рядом с собой держать такую отраву — напоминание о мире, в которое ей пути нет? Яснораде улыбнулась удача — быть может, не обошлось без удачи ведьминской, что от Ягой ей перешла. В одной из нижних палат, куда даже слуги не забредали, отыскала она запертую комнату. Но, как ни старалась, отпереть ее не смогла.

Вернулась в избу задумчивая, обо всем Баюну рассказала. Тот когти стальные выставил и зашипел возмущенно:

— А я тебе на что?

Котов, способных отпирать замки, Яснорада даже в диковинных книгах Ягой не встречала. А потому, вернувшись к тайной комнате, с интересом следила за тем, как Баюн возится в замке. Держать его было трудно, руки быстро заныли — он будто волшебную сметану ел, из-за которой рос не по дням, а по часам. Когти скребли пружины, пока дверь со щелчком не отворилась. Довольный, Баюн спрыгнул с рук Яснорады и первый — как и положено коту — забежал внутрь.

Не подвела «ведьминская чуйка». В полутемной комнате с одним-единственным окном и впрямь обнаружились берестяные свитки. Только не сложенные хворостом на полку, а сваленные в кучу прямо на полу. Морана не могла или не хотела от них избавляться. Но и видеть их — и позволять это другим — тоже не могла.

Яснорада искала в свитках свои воспоминания. Пыталась отыскать среди бересты и нацарапанных строчек свою прошлую жизнь. И нашла бы, может, но в тайную палату спустилась Морана. Не иначе, почувствовала в своей сокровищнице чужаков.

— Глядите, какая нахалка отыскалась. Кто позволил тебе блуждать по моим чертогам, будто ты, а не я, в них хозяйка?

Яснорада отбросила свиток, который в руках держала. Сглотнула, глядя на царицу снизу вверх.

— Испепелить бы тебя на месте… — прошипела Морана, пронзая ее гневным взглядом.

— Я здесь не одна, — выпалила Яснорада. — Расквитаться с нами обоими не успеете.

— Что за вздор? Невесты преданы мне. Никто из них не пошел бы с тобой.

Раздался страшный скрежет. Это Баюн, невидимый среди темноты в углу комнаты, провел когтями по полу. Будто и не кот вовсе свои когти точил, а громадное чудовище шло за Мораной, чтобы поглотить ее душу.